– Вы рисовали декорации? – говорит Кристабель, а затем оборачивается к Дигби с приподнятыми бровями.
Дигби изучает ее выражение, пока не находит в нем что-то, что заставляет его быстро кивнуть.
Кристабель поворачивается к Тарасу и говорит голосом чуть громче, чем обычно:
– Мы часто обсуждали возможность постановки настоящего спектакля в Чилкомбе. Многие выказывали интерес.
– Очень многие, – добавляет Дигби.
Кристабель продолжает:
– Но было крайне трудно подыскать подходящего художника. Здесь. В деревне.
Уголок бороды Тараса вздергивается.
– Ты полагаешь, что я смогу нарисовать тебе декорации?
– О, давай поставим спектакль, – кричит модель из амбара. – Будет веселуха.
– Театр – не, как ты говоришь, веселуха. Это искусство, – говорит Тарас.
– Я до смерти хочу сыграть в настоящем спектакле, мистер Тарас, – говорит Дигби, подпрыгивая от возбуждения.
– Мама будет в восторге, если мы поставим спектакль, на который все придут, – говорит Ов.
Тарас улыбается.
– Хитрая мисс Флоренс, ты права. Леди Розалинда приютила меня как бродячего кота в надежде, что родится великое искусство. Мы не можем ее разочаровать.
Филли – это Филли лежит на груде соломы, завернутая в простыню, – кричит:
– Из нас выйдет отличная труппа! Я всегда хотела сыграть датчанина.
Хилли, выходящая из домика в мужской рубашке, передает Тарасу бокал и говорит прохладным тоном:
– Датчанина? Или даму в молчании?
– Не шепчи, дорогая, – говорит Филли, поправляя простыню.
– Поскольку Филиппа Фенвик не шепчет, не так ли? – говорит Хилли.
– Достаточно, – строго говорит Тарас, хотя и обнимает Хилли за талию и ласково поглаживает ее рукой, держащей кисть. Позади них женщина со шваброй выплескивает ведро грязной воды в гортензии.
Хилли говорит:
– Я подозреваю, что Розалинда захочет сыграть главную роль, едва услышав, что будет шоу.
– Розалинда не умеет играть, – говорит Кристабель.
– О, думаю, умеет, – отвечает Хилли.
– Какую мы поставим пьесу, Тарас? – кричит Филли. – «Ромео и Джульетту»?
Тарас оборачивается к детям.
– Кристабелла, скажи мне. У тебя есть любимая история? Та, что ты рассказываешь себе в постели перед сном. Я был одиноким ребенком на чердаке. Я знаю, каково это – рассказывать себе истории.
Кристабель долго не думает.
– «Илиада». Я рассказываю ее и Дигби с Ов.
– Идеально, – говорит Тарас. – Мы создадим тебе Трою и деревянную лошадь, в которой ты сможешь спрятаться.
Кристабель так довольна этим поворотом, что умудряется удержаться от напоминания, что троянская лошадь вообще-то появляется не в «Илиаде», а в другой великой работе Гомера, «Одиссее», но не может совсем промолчать, поэтому отходит в сторону и тихим голосом быстро выдает поправку запутавшейся Ов.
– Деревянная лошадь что? – говорит Ов.
– На холме неподалеку отсюда есть большое изображение лошади, – говорит Тарасу Дигби, – из мела. Ее сделали для короля. Но король рассердился, потому что на ней он скакал от моря, а должен был скакать к нему. Поэтому бедняга, что нарисовал ее, повесился на дереве.
– Бетти говорит, что его призрак по сей день бродит по лесам, – добавляет Ов.
Тарас смеется – звук похож на тюлений рев.
– Художники и патроны. Эти истории не всегда хорошо заканчиваются. Постараемся не расстраивать леди Розалинду. Я не жажду свисать с дерева. – Он поворачивается к холсту и рисует силуэт лошади на одном из холмов. Дети в восторге от того, что их разговор так беззаботно оказался в его работе.
– Мы будем изо всех сил трудиться над постановкой, мистер Тарас, – говорит Кристабель, сжимая ладони в кулаки и упирая их в бедра.
– Какое веселье, – говорит Хилли ровным, как поверхность пруда, голосом.
Филли вздымается с тюков сена.
– Хилли, у тебя будет сигаретка? Мои все кончились.
Тарас разворачивается, размахивая кистью.
– Я тебя не отпускал, – кричит он, –
Тарас снова тычет кистью в холст, будто дети разом исчезли. Отсутствие интереса к ним означает, что они могут толком разглядеть его – своего первого настоящего художника. Спереди он внушает трепет: черные глаза, драматичная борода. Но со спины он работящий и вытянутый. В нем есть какая-то воздушность, скопление мяса поверх мускулов, и его мощные руки свисают как окорока в витрине мясницкой лавки. Если спереди Тарас – художник-шоумен, то спина показывает природу грузчика-рабочего – труд, на котором выстроено искусство. Вместе они создают впечатление кого-то вроде циркового силача.
Ов показывает на картину и шепчет:
– Это должна быть мисс Филли? У нее нет ног.
Тарас говорит:
– Хочешь ног? И машина может сделать ноги. Искусство приходит изнутри. Из снов.
– «Мы созданы из вещества того же, что наши сны»[22], – цитирует Кристабель.
Тарас кивает.
– Ты понимаешь. Остальные?
