Внутри разлилось тепло. Джульетта не припоминала, чтобы кто-нибудь раньше говорил ей такое. Даже в простодушные детские годы, когда все состояло из «ты мой лучший друг» или «я тебя больше не люблю». Однако удовольствие было пронизано нитью вины. Юджин ей нравился, но не в этом смысле. И она тут ненадолго. Может, влившись в Округ, она сможет восстановить баланс. Она представила, как Юджин, от возбуждения задыхаясь, рассказывает остальным в «Корабельных новостях», что сегодня его почему-то выбирали на все приватные показы до единого и что-нибудь еще, что-то новое, означающее, что он подошел
Очередь в «Дом дверей» была длиннее, чем в прошлый раз, и ползла медленнее. Шажок за шажком продвигаясь по переулку, Джульетта прикидывала, куда пойдет, оказавшись внутри. Решила, что найдет как можно больше локаций из петли Мадлен. Пройти там, где ходила ее мать, увидеть то, что видела она, – это как будто чуть-чуть ее узнать.
Когда они наконец вошли, запах, вкус и ощущение окутали Джульетту таким мгновенным узнаванием, что сомнений у нее не осталось: она вспоминает давние времена, когда здесь бывала, – может, мать несла ее на руках. Как и прежде, она при первой же возможности ускользнула от Юджина, не желая делиться моментом. Она запомнила, где начиналась петля Лунарии, но не нашла комнату, которая соответствовала бы описанию в «Корабельных новостях». Отыскала пару других мест, но не смогла ни за что зацепиться, в итоге оставила попытки и просто блуждала по локации в поисках каких-нибудь отсылок к Лунарии.
Все равно что искать иголку в пресловутом стоге сена, который состоит из вороха травы, веток и мертвых цветов, а иголка – не иголка вовсе, а неведомо что и, возможно, не существует. Театр был точно плотный, многослойный гобелен, и Джульетта впервые прочувствовала, до чего он древний. Открой комод, и найдешь бумаги, которым десятки лет, а может, и сотни. Открой альбом, и увидишь выцветшие рисунки на хрупких от старости листах. Некоторые документы почти невозможно прочитать, так незнакомо теснились буквы, так напыщен и архаичен язык. На некоторых страницах попадались ссылки на сюжеты, которые она видела сама, на других – просто списки имен и дат или бессвязные дневниковые записи.
В этих поисках ей встречались артисты – иногда она следовала за ними сцену-другую, а потом отвлекалась на что-нибудь еще. Шоу уже отчасти складывалось у нее в голове – помогало то, что она прочитала в «Корабельных новостях», – но подытожить было не так-то просто. Джульетта узнавала аллюзии на истории и мифы, и ощущение поиска, – кажется, большинство персонажей отчаянно охотились за чем-то и не могли найти – разливалось в общей атмосфере и просматривалось в деталях. Разные петли сплетались в сложный нарратив, прошитый несколькими главными нитями.
Во многих отдельных сюжетах была глубина, даже тьма, но временами мелькало и легкомыслие. Один раз Джульетта застала немолодого артиста с одним из зрителей за кучей коробок. При виде Джульетты оба пригнулись, слабея от хохота, и Джульетта пережила минуту внезапной зависти.
В другой раз она очутилась в реквизиторской комнате, где уже проходила дважды с группой следом за артистом. Теперь комната была пустая, длинная и узкая, вдоль стен свалены коробки и сундуки. В одном конце две широкие рамы смотрели друг на дружку через пятно прожектора на полу. Картины Джульетта смутно отметила и раньше, но не присматривалась – было слишком людно. Сейчас она подошла ближе, и сердце заухало. Ей явились два портрета Лунарии в полный рост – картины маслом в тяжелых рамах, висящие высоко, так что пришлось запрокинуть голову, чтобы разглядеть безмятежное нарисованное лицо Мадлен.
Воображая мать, Джульетта всегда именно так на нее и смотрела – снизу вверх, думая, что нет никого красивее, никого важнее. Повинуясь инстинкту, позаимствованному из своего детства, она коснулась руки Мадлен, прижала пальцы к краске. Острая, болезненная тоска охватила ее – тоска по этой небывало реальной матери. Мадлен ходила по улицам Округа, танцевала в странных пространствах этого театра. После многих часов на этих жестких полах у нее, наверное, ныли ноги. Иногда вечерами она уставала и бесилась, иногда простужалась и мечтала остаться дома в постели. Она была настоящая, и Джульетта была ее частью.
За кругом света комната тонула в темноте. Музыка выступала переливчатым контрапунктом низкому гулу бесконечного саундтрека Шоу, и в ней слышалась отдаленно знакомая нота. Вот каково играть здесь на сцене. Зрители едва видны. Только ты, и музыка, и пыль в столбе света.
