У нас в программу входил номер «загляни в глаза самоубийцы». Снежка устраивала так, чтобы клиент оказался со мной лицом к лицу. Он мог попасться мне навстречу или спросить дорогу, разные варианты придумывали. «Зрителям» хотелось соприкоснуться со мной. Когда этот мужик прошёл рядом со мной и слегка, будто невзначай, дотронулся, меня дрожь прошибла. Я, помню, ещё порадовалась, что это не мне надо проводить с ним по несколько часов ежедневно.
Подруга говорила, что, когда рядом с ним находилась, он подолгу, не мигая, глядел на неё, и глаза его становились маслеными. Иногда он брал её за плечо и хриплым, «жирным» голосом то ли спрашивал, то ли утверждал:
– Ты ведь не обманешь меня, нет?
Норовил поймать её взгляд.
– Не обманешь? Не надо. У тебя такие хрупкие косточки. Не вздумай.
Снежка говорила, что постоянно держит шокер наготове.
Когда я сыграла повешение, он не испугался, у него даже дыхание не сбилось. Это опять же со Снежкиных слов. Поднялся от замочной скважины, отряхнул колени, вошёл внутрь.
– Она же не повесилась, – сказал он.
Я наблюдала за ним через приоткрытый глаз и вдруг поняла, насколько он опасен, запредельно.
– Как не повесилась? Как? – закричала подруга. – Ты что? Не видишь? Конечно, повесилась!
Не умея брать артистизмом, она добирала голосом.
– Уходим! Уходим немедленно, пока нас тут менты не приняли!
«Бегемот» остановился прямо передо мной, посмотрел внимательно, убрал мне волосы со лба, тронул подбородок.
– Нет. Ну, живая же.
Он поднял за скулу мою голову с высунутым языком.
– И язык у повешенных совсем по-другому выглядит. Совсем не так. Что, девочки, пошутить решили, да?
Ухватил меня за горло, прижал к кирпичной стене и начал медленно, сопя и облизывая губы, поднимать. Я продолжала притворяться мёртвой.
Не знаю, чем бы всё это кончилось, но тут подруга вырубила его шокером. Глаза мужика расфокусировались, и он рухнул. Именно рухнул, а не упал. Да так, что стены вздрогнули.
Я вытащила нож, обрезала верёвку, и мы рванули по ступенькам вниз. Даже лифт ждать не стали.
По дороге Снежка бросила:
– Зря мы карманы у него не обыскали. Может, там денег немерено.
А я только и думала, какое же это счастье, что мы от него избавились.
– Больше не встречали его? – спросил Мыш.
– Да вот в том-то и дело, – неохотно сказала Ветка, – что очень он похож на того «носорога» из Репинского сквера.
– И что ты думаешь теперь?
– А что тут думать? Что бы я ни сказала, всё будет выглядеть как бред.
Солнце брызгало светом меж ветвей олив. Ветер доносил с моря запах соли. Свита Диониса веселилась: взвизгивали менады, хохотали сатиры. То и дело вся толпа принималась петь – не всегда гармоничным, зато неизменно очень воодушевлённым хором. Сатиры вели низкие партии, и голоса их походили на рокот движения подземных плит, менады вторили чистыми и лёгкими, как лозы на ветру, голосами.
Дионис полулежал на троне, и руки его покоились на загривках леопардов с пятнистыми, играющими на солнце шкурами, сахарно-белыми клыками и янтарно-жёлтыми глазами.
Странное впечатление производили эти звери. Если приглядываться, их головы, лапы, хвосты – всё по отдельности оставляло ощущение силы и тяжести, но если воспринимать их целиком, они выглядели как самые лёгкие и стремительные создания…
Одним мгновенным движением лежавший у подножия трона леопард взвился в воздух и поймал за крыло купидона, рискнувшего плюнуть в другого малыша и случайно попавшего хищнику на спину. Зверь приземлился на упругие лапы и замер с добычей в зубах.
Свободное крыло младенца заполошно колотило воздух, не в силах вырвать купидона из пасти хищника. Лицо младенца исказил испуг. В бессильной надежде он оглянулся на Диониса, но тот наблюдал за этой сценой спокойно и безучастно. Правая рука бога меланхолично гладила мощную шею лежащего рядом леопарда.
В роще стало тихо, словно на зимней поляне во время снегопада, лишь свободное крыло купидона яростно билось в воздухе с негромким хлопающим звуком.
Ветка вскрикнула и схватилась за голову. Посерьёзневшие сатиры немо уставились на хищника и его жертву.
И тут Мыш внезапно выхватил у стоящего рядом сатира каменную чашу с вином и швырнул в зверя. Она ударила леопарда в бровь, окатила шкуру зверя остатками вина, упала на ступени и раскололась на части.
Вино, мешаясь с кровью, потекло по благородной морде хищника. Медленно, будто в рапидной съёмке, леопард открыл глаза цвета балтийского янтаря и гречишного мёда и внимательно оглядел мальчика.
– Убьёт, – мелькнула у Мыша мысль.
Половинки расколотой чаши лежали на ступенях, чуть покачиваясь, будто бы подтверждая его догадку.
Зверь не спеша разжал пасть, и купидон, словно накачанный гелием шар, рванул вверх.
