– Да не то слово. Сердце чуть из горла не выпрыгивало. Я добегал до условного места. Там водитель должен был поймать меня. Я в этот момент был уже без добычи, успевал незаметно сбросить её по пути. Водитель настигал меня, хватал за шкирку, успевал дать пару «лещей», и тут появлялась моя «крыша» – грузины. В Москве вообще все борсеточники либо с Кавказа, либо ходят под ними. «Крыша» предъявляла мужику, что тот бил ребёнка, а может, ещё чего похуже хотел сотворить. В качестве доказательства показывали запись на телефоне. Говорили, что сейчас вызовут полицию и он пойдёт по такой статье, что на «зоне» и недели не проживёт. Обрабатывали жёстко, профессионально. Человек пугался, обещал любые деньги. Я тем временем потихоньку сваливал, заканчивали они уже без меня.
На первый взгляд всё выглядит не так уж страшно, но в таких делах иногда всё идёт не по плану. То водитель даже не попытается бежать, потому что куртка старая, а борсетка пустая, то догонит меня раньше, чем я успею добежать до «точки». Последний вариант был самым неприятным и случался куда чаще, чем этого хотелось. У меня синяки и ссадины почти не сходили с лица. Только-только заживут, и тут же новые. Два сотрясения мозга за год. После одного из них я оглох на правое ухо, и слух только через месяц восстановился. Хотя надо признать, больницы мне выбирали самые лучшие и на лекарства не скупились. Я так понимаю, что чем тяжелее были травмы, тем больше денег они снимали с водилы.
У Асадова есть стихотворение «Яшка», о ли2се, на которого притравливают собак. Вот этим самым лисом я себя и чувствовал.
Я вообще неплохо бегаю для своего возраста, но всё-таки недостаточно хорошо, чтобы убежать от любого взрослого. Это было именно то, что надо.
– Так как же ты попал на тумбу? – спросила Ветка.
– Я жил словно в полусне. Воровал, убегал, воровал, убегал… Иногда меня били, иногда нет. Иногда били тяжело, до беспамятства, иногда дело ограничивалось подзатыльниками. Мне покупали хорошую одежду, кормили и, в общем, неплохо относились.
Но однажды я бежал, слушал приближающийся топот за спиной и вдруг понял, что из этой погони нет выхода. Я жив, пока ворую и бегу, и этому не будет конца. Точнее, будет, но, скорее всего, очень печальный. И когда я это понял, на меня такая тяжесть обрушилась, такая депрессия навалилась, что я, вместо того чтобы вернуться к моим кавказцам, пошёл на берег Яузы, встал на тумбу и приготовился прыгнуть в воду.
Дальше ты знаешь. Пришёл Альберт стал рассказывать про театр… Я долго не мог понять, о чём он говорит, но потом стал вслушиваться, и что-то во мне сдвинулось. От его увлечённости, эмоций, от слов «зал», «гримёрка», «репетиция», «роль», «образ», «декорации» я вдруг ощутил, как что-то во мне шевельнулось ему навстречу. Вот тогда я повернулся и спрыгнул с тумбы.
– Ещё ты сказал: «Хорошо, я согласен играть в вашем театре», – добавила Ветка.
– Всё-то ты знаешь…
– Не всё, – указала на него пальцем девочка. – Но кое-что теперь знаю.
Мыш и Ветка по полкам забрались в окно, что находилось под потолком часовой комнаты, и пускали оттуда мыльные пузыри. Большие, как кокосовые орехи, и мелкие, будто ягоды смородины, они планировали по комнате не спеша, словно в замедленной съёмке. Оседали на корешках книг, занавесе, часах, руках Диониса. Переливались прозрачно и радужно, будто подсвеченные изнутри, взрывались, разлетаясь мельчайшей разноцветной пылью.
– Интересно, – сказал Мыш, – есть существа, которые могут слышать, как взрываются мыльные пузыри?
– Наверняка, – ответила Ветка, выдувая целую вереницу. – Больше того, я уверена, что есть существа, для которых это является нестерпимым грохотом, как для нас, допустим, рёв взлетающего самолёта.
Небольшой, с перепелиное яйцо размером, пузырь опустился на край Дионисовой чаши и замер.
– Слушай, а ты никогда маме не звонила? Ну, с тех пор, как из дома сбежала, – поинтересовался Мыш.
– Нет, – сухо ответила Ветка и словно бы отодвинулась.
– Почему? – снова спросил тот, глядя в кольцо, из которого выдувал очередной пузырь. – Она же переживает за тебя. Боится, вдруг тебя убили…
– Вот и прекрасно. Пусть и дальше так думает.
– Это… Это очень жестоко, Ветка, – медленно подбирая слова, произнёс мальчик.
– Это прежде всего правильно! – резко ответила та. – Я мешала им, матери и отчиму, и я знаю это совершенно точно. Им было не до меня. Я мешала им нянькаться с обожаемой новой девочкой. Я чувствовала, что мне лучше исчезнуть, раствориться. Была и нет! Раз, и всё! Как мыльный пузырь. Бам! День поволновались и забыли. Ничего страшного. Всем легче. И мне, и им.
– Вряд ли им легче. Да и тебе тоже. Я бы никогда не смог так поступить с мамой.
– Она ведь бросила тебя, если я ничего не путаю?
– Да. Ну и что? Всё равно не смог бы.
– А я смогла. И не жалею. И не буду жалеть никогда. И ещё, давай-ка ты не будешь учить меня жизни.
Ветка стукнула о подоконник баночкой с мыльным раствором, так что тот плеснул за края, и полезла вниз.
Она уже добралась до пола, когда Мыш, не двинувшийся с места, спросил:
