– Ты хотя бы номер её телефона помнишь?
Ветка пересекла часовую и бросила через плечо:
– Да!
А потом грохнула дверью, и маятник сбился с ритма.
Мыш закрыл баночки с раствором и долго смотрел в окно на крыши и огни Москвы.
«Странно, в Питере есть целая индустрия прогулок по крышам. Почему в Москве нет ничего подобного? – думал он. – У нас отличные крыши».
Он дохнул, стекло затуманилось.
«Хотя, – подумал он, – сейчас только мы с Веткой можем ходить тут. А то будут шляться толпы бездельников, шуметь, кривляться, делать селфи, бросать фантики, плевать с высоты. Нет, это даже хорошо, что здесь можем бывать только мы».
Девочка не разговаривала с ним несколько дней. Читала, играла на пианино, занималась гимнастикой и декламацией, но Мышу не сказала ни слова. А тот и не пытался вызвать её на диалог, чувствуя, что в своё время всё произойдёт само собой.
Когда Ветка импровизировала на пианино или декламировала лермонтовского «Демона», отчётливо проговаривая каждый звук, когда растягивала мышцы и сухожилия, он видел, что в ней идёт кропотливая и нелёгкая внутренняя работа, и терпеливо ждал её окончания.
И вот однажды, когда дети вышли кланяться после очередного путешествия в Засценье, раскидав по залу горсти тополиного пуха, который в одной стране заменяет людям слова, Ветка, адресуясь к Мышу, негромко произнесла:
– Я звонила маме. Доволен?
– Да, – ответил Мыш, сгибаясь в поклоне. – Как поговорили?
– После расскажу.
Потом, когда они в часовой пили чай с тульскими пряниками, Ветка начала рассказывать:
– Так вот, я позвонила ей, маме.
Она произнесла эти слова и замолчала.
Альберт, по-своему истолковав эту паузу, произнёс:
– Если ты смущаешься, я могу уйти. Тем более меня своя мама ждёт. Ей уколы делать надо, да и рассказать, как спектакль прошёл. Она всегда с удовольствием слушает.
– Не надо, останься.
Ветка собралась и продолжила:
– Да, я позвонила и поговорила с ней. Не с мобильника, из таксофона в метро, чтобы она номер моего телефона не узнала.
– Она, наверное, чуть с ума не сошла от радости.
– Не то слово. У неё, по-моему, истерика была.
Ветка отвернулась.
– Рыдала в трубку…
– Не подумала, что это чей-то идиотский розыгрыш?
– Нет. Узнала. По голосу, по интонации, наверное.
– Ругала?
– Наоборот. Я таких ласковых слов от неё в жизни не слышала. Сама разревелась, рассопливилась…
– Ты всё правильно сделала, – сказал Мыш.
– Мыш, ты дурак?
Ветка спрятала лицо в руках и зарыдала.
– Какое тут может быть «правильно» или «неправильно»? – сквозь всхлипы почти выкрикнула она. – Я дура, я дрянь, каких нет.
Она уткнулась в коленки.
Альберт бесшумно поставил чашку, поднялся, коротко кивнул Мышу и вышел из часовой.
Мыш замер с чашкой в руке, не решаясь поставить её на стол.
Ветка наплакалась, вытерла слёзы. Достала пачку одноразовых платков, высморкалась, скомкала, кинула в мусорку, попала.
– Всё? Ты рад? – гнусавым зарёванным голосом спросила она, отворачивая от него лицо с красными глазами.
– Да, – успокаивающе произнёс тот. – Я рад. Всё хорошо, Вета. Всё просто замечательно.
Девочка посмотрела на него и против силы улыбнулась, отчего черты её приобрели странное, пышущее жаром и жизнью выражение.
– Доволен он…
Успокоившись, Ветка спросила:
– А ты не пытался найти свою маму?
– Конечно, пытался. И не только я. После того как погиб отец, её и полиция искала, и служба опеки, всё бесполезно. Она вышла замуж, сменила фамилию и, похоже, уехала куда-то. Скорее всего, на Украину. А может, и ещё дальше. Я не знаю, где она, и, наверно, никогда уже не узнаю.
– Но ведь это ужасно печально, нет?
Мыш отвернулся, поморщился.
– Знаешь, я привык жить без неё. И когда говорят слово «мама», уже давно ничего не чувствую.
Ветка смешалась и, не зная, как утешить мальчика, сказала:
– Ладно, Мышатина. Не расстраивайся. По крайней мере, у тебя есть я.
– Да. С тобой здорово пускать мыльные пузыри, – согласился Мыш.
– Это, имей в виду, тоже что-нибудь да значит! – назидательно заявила Ветка, ткнув его кулаком в колено.
– Как так получилось, что ты тогда среди ночи пришла к театру? Или ты постоянно гуляла ночами? – спросил Мыш.
– Нет, не постоянно. Иногда бывало, конечно. Мы с подругой после удачного «дела» могли покутить – накупить сладостей, энергетиков, бургеров и шататься ночь напролёт по Москве. Но попала я сюда по другой причине. Почти по недоразумению. Странная история…
Однажды в притон, где мы пережидали ночь, пришла шикарная дама в норковой шубе до пят. Кого-то искала, как она пояснила нам потом. Хотя я теперь думаю, что искала она именно таких, как мы. Маленьких, свеженьких. Она увела нас, не произнеся ни слова. Просто поманила пальцем, и мы пошли за ней. Мы с подругой вдвоём лежали на старом засаленном матрасе, пытались уснуть. Войдя в комнату и увидев нас, она издала негромкий, но очень мелодичный звук. Ты слышал, как поют летом прудовые лягушки? Не квакают, а именно поют. Это очень короткая песня, буквально две ноты.
Ветка открыла пианино и, едва коснувшись, тронула пару клавиш в правой части клавиатуры.
