В этой комедии она представляла няню молодого князя, которого играл Максимов. В первом действии, окончив свою сцену, он, придя за кулисы, сказал мне:
– Петр Андреевич, что это с Гусевой? Я поцеловал ее в лоб (так следует по пьесе) и испугался – точно прикоснулся ко льду или к мертвой голове!
Через несколько минут после того Елена Ивановна, кончив свою сцену, пришла за кулисы… зашаталась… и упала на руки кого-то из стоявших тут же. Ее отнесли в уборную, она едва дышала, не открывая глаз; послали за дежурным доктором, он прибежал, и какие средства ни употреблял он, чтобы привести ее в чувство, ничто не помогло.
Легко вообразить себе, какая страшная паника распространилась в нашем закулисном мирке! Антракт продолжался более получасу, надобно было послать за другой актрисой, которая бы окончила недоигранную роль. Приехала актриса Рамазанова и ни за что не соглашалась надеть на себя костюм прямо с покойницы; ей приискали другой…
Между тем масленичная публика проголодалась, торопилась к блинам и начинала свирепствовать, хлопать, шуметь, стучать ногами, требуя поднятия завесы, за которою вместо комедии разыгралась такая драма. Наконец кто-то из актеров вышел и возвестил (так же, как неделю назад), что «по болезни (!) актрисы г-жи Гусевой роль ее займет г-жа Рамазанова». Публика успокоилась, и дело пошло обычным порядком: комедия кончилась к полному удовольствию почтенной публики.
Между тем в продолжение антракта весь закулисный люд перебывал в той уборной, где на кушетке лежала новопреставленная раба Божия!.. Я также зашел туда, взглянул на нее, и какое-то давящее душу болезненное чувство овладело мною: бедная старушка – разрисованная, нарумяненная, в цветной глазетовой кацавейке, скрестив руки, покоилась вечным, непробудным сном, а кругом нее слышались толки. Все допытывались: какая причина смерти? зачем она больная играла? и прочее, и прочее.
Тут прибежал ее единственный сын, бросился к ней с воплем, и я поторопился уйти от этой душераздирающей сцены и воротился в нашу уборную. Брат мой сидел, облокотившись на стол, и как-то тяжело дышал; он, конечно, уже знал об этой катастрофе.
Я, желая его развлечь, сказал ему:
– Ну, брат, мы нынче стали похожи на римских гладиаторов: умираем на сцене при рукоплесканиях публики!
Брат грустно улыбнулся.
– Да разве она точно умерла? Может быть, это только обморок? – спросил он меня.
– Нет, к несчастью, всё кончено; она вся похолодела.
– Ты ее видел?
Я сейчас оттуда.
Он поднялся:
– Я пойду посмотреть… – и медленной походкой вышел из уборной.
Бывшему тут Сосницкому я припомнил его шутку на кладбище; он молча отер слезу и полез на свои антресоли, которые были им для себя устроены в нашей уборной.
Брат минуты через две воротился и опять сел на свой диван.
– Ну, что, видел? – спросил я его.
– Нет, там слишком много народу…
Очевидно было, что у него не хватило духу на это грустное любопытство.
Вечером того же дня он играл в «Денщике» (сочинение Кукольника). Я, приехав в театр, конечно, поторопился осведомиться о его здоровье.
– Ну, что, как ты себя чувствуешь? – спросил я его.
– Как будто немного получше, – отвечал он, стараясь приободриться.
Он или меня обманывал, или сам обманывался насчет своего положения; не может быть, чтобы утреннее происшествие не повлияло на его нервы и больное воображение.
– Я чувствую, – продолжал он, – что мне нужно только вызвать транспирацию[69], тогда мне будет гораздо лучше. Все эти дни были у меня холодные роли. Но вот теперь «Денщик» мне поможет…
В этот вечер брат старался играть энергичнее, чтобы возбудить внутреннюю деятельность и упадающие силы. И точно, надо удивляться его самообладанию и запасу тех могучих сил, которыми природа так щедро его наделила!.. Могло ли прийти кому-нибудь из зрителей в голову в тот вечер, судя по его обычной энергии, по его виду, что этот человек внутренне страждет, что он истощает последние силы в борьбе со смертельным своим недугом!..
Четвертый акт в этой драме самый сильный; брат играл его с полным одушевлением и произвел обычный восторг в зрителях: его несколько раз вызвали. Когда он, утомленный чрезмерным напряжением чувств и голоса, пришел в уборную, я подошел к нему и спросил:
– Ну, что, как теперь?
Брат с каким-то озлоблением ударил по столу и прошептал:
– Нет! не помогло!.. – Потом потер рукой свой сухой лоб, с грустью покачал головой и прибавил: – Ни одной капли поту! только жар усилился.
– Завтра вечером назначена «Смерть Ляпунова»; неужели ты будешь играть? – спросил я его.
– Не знаю, что Бог даст! Скорее бы только кончить сегодня…
В пятом акте роль его не заключала в себе никаких сильных мест и прошла спокойно.
Замечательно, что по сюжету в конце пьесы денщик, отправляясь в поход, становится на колени перед своей возлюбленной Доротеей, тогда уже невестой другого, и просит ее благословить его, быть может, на вечную разлуку. Доротея, надевая на него свой крест, говорит:
