Через несколько минут раздалась громкая увертюра Козловского, и невольная дрожь пробежала по жилам дебютанта и его родных. Брат в полном вооружении вышел из уборной, и мы все со страхом и трепетом пошли за ним.
Театр, несмотря на прекрасную майскую погоду был полон сверху донизу. Всё наше семейство осталось за кулисами, никто из нас не имел бодрости пойти смотреть представление из зрительской залы, а бедная матушка наша со страха убежала за самую заднюю декорацию. Вот наконец Старн прочел монолог, предшествовавший появлению Фингала:
Еще минута – и Фингал является на сцену. Единодушный гром рукоплесканий в тот же миг раздался в воздухе, и дебютант, а за ним и мы вздохнули свободнее. Он, по принятому обычаю, преклонил голову перед снисходительными зрителями, и новые продолжительные аплодисменты вторично его приветствовали. Наконец всё умолкло, и Василий начал свой монолог. Голос его дрожал, слышно было, что он еще не может с ним совладать, не может осилить свою робость, но когда он произнес последние стихи первого монолога, громкие рукоплескания были уже не знаком ободрения дебютанту, но наградой и одобрением.
Первый акт прошел с успехом, и мы вполовину были успокоены. Но в первом акте одна только декламация; второй акт этой трагедии самый трудный: он требует и душевного жара, и сильного чувства, а вместе с тем и сценических движений. Новые мучительные ожидания, новые опасения! Второй акт произвел эффект больше первого; во многих местах роли публика не давала брату кончить его речи, и взрывы аплодисментов, и крики «браво!» были лестной наградой счастливому дебютанту. По окончании трагедии, разумеется, его вызвали несколько раз, и дебют брата моего, по справедливости должен быть внесен в театральную хронику как один из самых удачных на русской сцене.
Само собою разумеется, что брат мой не мог быть без погрешностей и недостатков: первые роли в трагедиях требуют столько важных условий, что мудрено их удовлетворить начинающему актеру, 18-летнему юноше. Кроме чувств, душевного жара, ясного произношения, правильной дикции, мимика и пластика составляют необходимую принадлежность трагика. Хотя рост моего брата был высок не по годам, но вся фигура его тогда еще не сложилась; ни орган его, ни физические силы не могли быть в полном развитии. В нем заметен был также недостаток сценической ловкости, которая, конечно, приобретается только опытностью. Но при всем том большая часть данных говорила в его пользу, и по первому дебюту можно было тогда судить о будущих его успехах.
В 3-м акте я смотрел из первой кулисы. Подле меня стоял старший театральный плотник Ананий Фролов, который уже сорок лет служил в этой должности. Он оборотился к другому плотнику, низенькому, черноволосому парню, и сказал ему вполголоса: «Ну брат Васюха, насмотрелся я на дебютантов-то, перевидал их на своем веку… Вот помяни мое слово, что этот молодец далеко пойдет и будет важный ахтер. После Алексея Семеновича (Яковлева) мне не доводилось встречать здесь такого лихача!» Парень, к которому относились эти слова, был Василий Жуков, впоследствии известный табачный фабрикант, миллионер, купец 1-й гильдии, коммерции советник, с. – петербургский городской голова и проч., и проч., который тогда служил плотником в Большом театре. К чести Василия Григорьевича Жукова надо сказать, что он не только не скрывает прежнего своего звания и горемычной бедности, но, как человек правдивый и чуждый тщеславной гордости, зачастую вспоминает о ней в кругу своих гостей, и, вероятно, многим из его знакомых доводилось слышать от него самого о рассказанном мною закулисном анекдоте. Старик Фролов в одном Василии (моем брате) угадал будущего знаменитого артиста по первому его дебюту; но какой прозорливый мудрец мог бы тогда предвидеть, глядя на другого Василия, Васюху Жукова, что он сделает себе такую блестящую карьеру!
По окончании спектакля я отпросился из школы домой ради нашего семейного праздника. Из театра к нам собралось несколько наших коротких знакомых поздравить брата с успехом. Первый почетный гость был, разумеется, Катенин; с ним пришел также его двоюродный брат, Александр Андреевич Катенин, товарищ моего брата по гимназии, бывший тогда еще юнкером Преображенского полка. Но так как юнкерам в то время не дозволялось ходить в театр, он, переодевшись в статское платье, забрался куда-то в верхнюю галерею. Не мог не быть также в нашем семейном кругу и наш неизменный друг князь Сумбатов; он только молча потирал руки и добродушно улыбался.
