Весело и шумно сели мы за ужин, выпили за здоровье учителя и ученика, которому, конечно, желали дальнейших успехов. Майская ночь в Петербурге и так коротка; но для нас она промелькнула вовсе незаметно. Давно уже взошло солнце, а никто из нас и не думал о сне. Мы не могли еще наговориться, нарадоваться, припоминая, в каких именно местах были рукоплескания и где кричали «браво!»; все шумели, перебивали друг друга, но надо же было наконец дать отдохнуть дебютанту, измученному потрясениями прошлого дня, надо было дать покой отцу и матери, которые, вероятно, не менее него были утомлены вчерашними хлопотами, мучительным ожиданием рокового спектакля и, наконец, избытком радости.
Смолкнувший на время уличный шум возобновился, по мостовой начали снова дребезжать экипажи, послышался людской говор, крики мясников, разносчиков и зеленщиков с их обычными «вот салат, шпинат, петрушка, огурцы зелены!» и проч. Поэтические восторги должны были уступить жизненной прозе, и одушевленная беседа и разговоры о будущих лаврах Мельпомены были заглушены профанами-зеленщиками.
На следующее утро театральный люд собрался, по обыкновению, на репетицию. Составились отдельные кружки актеров, актрис, танцоров и т. д. Разумеется, о чем же им было говорить, как не о вчерашнем спектакле? Дебют новичка – дело не ежедневное: он всегда служит предметом толков, суждений и споров.
Бóльшая часть закулисных судей хвалили дебютанта; но тут, конечно, не могло обойтись без оппозиции; эту оппозицию составляли некоторые из учеников князя Шаховского, во главе которых находился актер Брянский. Он имел некоторый авторитет между своими товарищами, во-первых, как человек, учившийся кое-чему, а во-вторых, он поступил на сцену из чиновников и вообще слыл за образованного и умного малого. Брянский, как и следовало ожидать, остался недоволен моим братом… Дело понятное: такой дебютант был для него
Брянский и товарищ его по оружию, Борецкий (тоже ученик князя Шаховского), были главными антагонистами вчерашнего дебютанта. Оба они не скупились на насмешки и по косточкам разбирали новичка. Небольшой кружок около них состоял из хора, который они налаживали на свой лад. Хор этот состоял тоже из учеников Шаховского.
На меня, как на мальчишку, они, разумеется, не обращали никакого внимания, и вот некоторая часть разговоров, которую мне тогда довелось случайно услышать:
– Ну, что ты скажешь о вчерашнем долговязом крикуне? – спросил один другого.
– Что ж? Ничего… молодец… Чай, 11 вершков будет. Настоящий преображенец 1-го батальона, еще с правого фланга… Его хоть в тамбурмажоры: он года через два, пожалуй, и Лычкина[27] перерастет.
Кто-то из толпы, желая, конечно, польстить Брянскому, заметил, что Давиду нечего бояться Голиафа.
– Да кто его боится? – возразил Борецкий. – По первому дебюту судить нечего; известно, что вчера преображенцы не положили охулки на руки[28]: думаю, все охрипли, сегодня на ученье и командовать не могут!.
Этой остротой он, вероятно, хотел намекнуть на то, что Катенин, по его мнению, подсадил вчера своих однополчан, чтобы, поддержать ученика.
– Ну да и публика наша хороша! – заметил кто-то. – Ей, лишь бы только было новое лицо, она всему обрадуется… Никто и шикнуть не думал!
– Уж не говори! – прибавил другой. – Я вчера в этой трагедии от души посмеялся; всё думал: кто кого перекричит? Дебютант публику, или публика дебютанта?
– Ничего, брат, молодо-зелено: прокричится еще, надорвется. А как спадет с голосу, так спадет и спесь. Видали мы этаких! Лучше бы Катенин поберег ученика для своего батальона: там он был бы на своем месте… Или хоть бы выпустил его дебютировать в «Илье-богатыре»: вот эта роль как раз ему по плечу!
Еще несколько подобных шуточек было отпущено на счет учителя и ученика, и все они сопровождались громким хохотом окружающей толпы. Я не сомневался, что и этот хор и его корифеи были настроены по камертону князя Шаховского и, может быть, даже все эти остроты были буквальным повторением его разговоров.
Грустно мне было всё это слышать; я ушел за кулисы и старался не показываться противникам моего брата. Обо всем слышанном мною я, разумеется, не сказал никому из моих домашних. Впрочем, брат знал и прежде, что Шаховской со своей партией явно не благоволит ему и не ожидал себе никакого снисхождения.
