В конце пьесы начали громко вызывать дебютантку и князь велел мне также выйти вместе с нею, хотя я вполне сознавал, что не стою этой чести. Короче сказать, мой дебют прошел так себе: ни дурно, ни хорошо… Замечательно, что в тот же вечер я участвовал в балете «Тень Либаса» как фигурант: крепостник Дидло еще не соглашался дать мне вольную…
Смею надеяться, что благосклонные мои читатели, судя по предыдущим главам, не упрекнут меня в обычной слабости пожилых людей – хвалить безусловно свое доброе старое время. Теперь я, например, расскажу один грустный факт из жизни моего покойного брата, Василия Андреевича, случившийся с ним в самом начале его сценической деятельности.
В настоящее время благодаря справедливости милосердного нашего государя подобный факт, конечно, не может повториться; и мне тем прискорбнее вспоминать о нем, что тут замешана личность, которая должна возбуждать в каждом русском человеке невольное к себе уважение.
В 1822 году, 9 марта, на четвертой неделе Великого поста, прошел у нас в Театральном училище домашний спектакль под руководством князя Шаховского. Я участвовал в этом спектакле, и брат мой пришел посмотреть меня. Тогда директором Императорских театров был Аполлон Александрович Майков.
По окончании первой пьесы, в которой я играл, мы с братом вышли в танцевальную залу, где тогда поместили учебные столы и скамейки, которые были сдвинуты на самый конец залы. Отойдя в сторонку, мы прислонились к одному из этих столов и начали разговаривать между собою: он делал мне некоторые замечания насчет сыгранной мною роли. Во время антракта зала наполнилась нашей театральной публикой; на другом конце этой длинной залы были князь Шаховской и Майков; мы, загороженные от них толпою, вовсе их не заметили и продолжали спокойно разговаривать. Вдруг Майков подбежал к нам и обратился к брату с резким выговором: как он-де смел сидеть в его присутствии?
Брат, озадаченный такой неожиданностью, несколько сконфузился и отвечал, что, во-первых, он не сидел, а стоял, прислонясь к столу; во-вторых, вовсе не видал Аполлона Александровича.
Майков не хотел слышать никаких оправданий и явно старался своею грубостью вызвать моего брата на дерзость.
– Ты мальчишка, – говорил он, – я научу тебя уважать начальство! Ты не смотри на то, что я хожу в старом фраке, я все-таки твой директор и не позволю тебе забываться передо мною!
Всё это было сказано громко, при всех.
Брат мой побледнел от негодования и твердо отвечал ему:
– Повторяю вам, ваше превосходительство, что я вас не видал. Что же вам еще от меня угодно?
– Хорошо, хорошо! Я проучу тебя за эту дерзость! – сказал Майков и, отойдя от нас, начал опять разговаривать с князем Шаховским вполголоса.
Мы с братом были в изумлении от такой нелепой выходки, тем более что Майков был человек очень простой и совсем невзыскательный к другим насчет наружных знаков уважения. Брат мой вскоре ушел домой.
Следующий день прошел очень спокойно, и мы полагали, что тем и кончится эта вздорная история. На третий день, 11 марта, часу в десятом вечера приехал к нам на квартиру квартальный надзиратель Кречетов с предписанием военного генерал-губернатора Милорадовича взять моего брата и немедленно отвезти под арест. Куда же именно, он не хотел сказать. В этот вечер, по счастию, матушки нашей не было дома. Брат наскоро должен был собраться, простился с отцом, который дал ему на всякий случай денег. Затем брат сел на санки с квартальным и поехал.
Дорóгой этот благородный исполнитель правосудия сказал брату что имеет предписание отвезти его прямо в Петропавловскую крепость и если у него с собой есть деньги, то пусть отдаст их сейчас, потому что у каждого арестанта в крепости их отбирают; но он непременно после найдет случай брату их доставить. Брат поблагодарил квартального за это предостережение и отдал ему 100 рублей ассигнациями, полученные от отца.
В 10 часов вечера крепостные ворота затворились за ним и его представили коменданту Сукину, который, не зная настоящей вины арестанта, приказал отвести его в каземат под таким-то номером. Страшную ночь должен был провести молодой человек, не знавший за собою никакой вины, которая требовала бы такого тяжелого наказания; его грустное положение увеличивалось еще более мыслью о том, как испугается наша матушка, когда, наконец, узнает об этом несчастии.
Матушка воротилась домой часов в двенадцать ночи, и, разумеется, от нее скрыли это происшествие. Она, по обыкновению, заглянула в комнату моих братьев. Постель брата Василия была постлана, но его отсутствие ее не удивило: она знала, что брат всегда поздно возвращался от Катенина (его учителя), и, ничего не подозревая, пошла в свою спальню.
