Павел Иванович Толченов был из купеческого звания. Начал он свою актерскую службу в московском театре, но во время нашествия французов, в 1812 году переселился в Петербург. Он был человек добрый, хотя и занимал всю жизнь амплуа злодеев, тиранов и интриганов, а потому, по привычке, постоянно хмурил брови и смотрел зверем, как будто каждого хотел пугнуть своим грозным взглядом. Характера он был вспыльчивого и раздражительного, с достаточной дозою самолюбия, что и служило иногда поводом его молодым товарищам дразнить его и подчас школьничать с ним: подобных проделок, какую с ним сыграл Брянский, можно бы еще много привести, но я отложу это до другого раза. Толченов имел одно важное достоинство: он был, как говорят в школах, твердач. Всегда отчетливо выучивал свои роли и отчеканивал с буквальною точностью каждое слово.
Горячился на сцене Павел Иванович вообще довольно холодно, не увлекался и любил рисоваться. Особенно это ему было сподручно, когда он разыгрывал классические трагедии из греческой или римской истории: тут его ходульная игра была во всей своей забавной красоте, хотя в его лице ни греческого, ни римского не было положительно ни одной черты.
Он был очень богомолен: не только во все праздники, но чуть ли не каждое воскресенье певал в домовой церкви Театрального училища на клиросе; знал все гласы, тропари, ирмосы, кондаки и проч. твердо, не хуже иного соборного дьячка.
Любил Толченов иногда в какой-нибудь двунадесятый праздник, когда много народу в церкви, щегольнуть своим зычным голосом. Возьмется читать Апостол, кончит и самодовольно, с торжествующим лицом, отправляется на клирос, поглядывая на всех, как будто хочет сказать: «Да, пусть-ка так дьячок прочтет!»
Еще у него была странная слабость: он не пропускал почти ни одного пожара. Не только в том околотке, где проживал, но готов был скакать на извозчике и в отдаленную часть города. Помню, как-то случился пожар в банях Таля, у Красного моста. На другой день на репетиции я подошел к Толченову и спросил его:
– Что, Павел Иванович, были вы вчера на пожаре?
– Был, – отвечал он с недовольным лицом, – да что это за пожар? Не успел я приехать, как уж всё потушили.
– Ну, что ж, и слава Богу, – заметил я.
Но Павел Иванович, полушутя, возразил мне на это:
– Велика важность! Таль – человек богатый, не разорился бы, если бы и все бани сгорели.
Вот он какой был злодей… на словах. Это, я полагаю, всё происходило от его зверского амплуа, оттого-то Павел Иванович и любил сильные ощущения.
В уборной с ним была постоянная потеха. Тут он всех распекал поочередно: портные, сапожники и парикмахеры никогда ему не могли угодить и бегали от него как от огня. Бывало, не смей никто из молодых актеров подойти к тому зеркалу, против которого расположится Толченов. Однажды он, завитой в папильотки, сидел перед своим зеркалом и с нетерпением ожидал парикмахера, чтоб тот его припек. Несколько уже раз посылал за ним. Наконец подбегает к нему со всех ног парикмахерский мальчик со щипцами.
– Тише, тише, болван. Что ты точно с цепи сорвался, этак меня обожжешь, – ворчит раздраженный трагик.
– Помилуйте, Павел Иванович, щипцы почти совсем простыли.
– Так ты меня холодными хочешь припекать?! – вскричал Толченов и прогнал мальчугана из уборной.
Впрочем, находили на него подчас и добрые минуты; это случалось по большей части, когда ему доводилось играть в новом костюме. Тут Павел Иванович одевался прежде всех и, важно охорашиваясь, разгуливал по сцене. Станет, бывало, перед кем-нибудь из товарищей подбоченясь и, молча глядя ему в глаза, начинает покачиваться с ноги на ногу. Помолчит, помолчит и, не дождавшись ожидаемых слов, скажет наконец: «А ведь новый-то костюм хорош», – и отойдет в сторону.
Я помню еще то патриархальное время нашего закулисного мира, когда артисты, вместо нынешних так называемых
