Кому из нас в детстве своем не доводилось читать в учебных книжках наивно-трогательного анекдота о необыкновенной собаке кавалера Обри Мондидье? Из этого анекдота или исторического происшествия французский борзописец Жильбер Пиксерекур состряпал в 1819 году театральную пьеску которая, в переводе была играна немецкими актерами в Петербурге под названием «Собака Обри» (историческая мелодрама в 3-х действиях), где, разумеется, главное действующее лицо была четвероногая артистка, как уже видно и по заглавию пьесы. Эта мелодрама имела на немецкой сцене большой успех. Актер Толченов попросил тогдашнего переводчика Шеллера перевести эту пьесу для своего бенефиса[31]. Какой-то петербургский немец выучил своего белого пуделя для этой роли и получал за него поспектакльную плату, которой никто из двуногих артистов тогда еще не получал. Немец был, конечно, очень доволен гонорарами за своего воспитанника с обоих театров.
Двадцать шестого апреля 1820 года был назначен бенефис Толченова. В конце афиши, по настоянию собачьего антрепренера, было напечатано: «Дабы рукоплескания не устрашили сию собаку просят почтеннейшую публику не аплодировать при ее появлении».
Толченов, чтобы приучить к себе пуделя, с которым у него в третьем действии была эффектная сцена, упросил немца взять его к себе на квартиру (чуть ли даже и немец вместе с собакой не переселился к нему).
Репетиции делались при полном освещении, и всё шло как следует: собака играла свою роль так же хорошо на русской, как и на немецкой сцене. Одно только последнее явление третьего действия, где собака, узнав чутьем убийцу своего господина, бросается на него с лаем и хочет его искусать, – не ладилось.
На немецкой сцене роль убийцы играл известный в то время трагик Вильде и ловко отбивался от разъяренного пса, что производило большой эффект. Но наш Павел Иванович Толченов был очень неловок и неповоротлив и никак не умел приноровиться к собаке. Зычный ли его голос, напоминающий иногда собачий лай, или русская речь, к которой еще не привыкла немецкая собака, только дело никак не шло. Толченов лез из кожи, а пудель на него не бросался; тявкнет раза два да и успокоится, завертит хвостом и побежит назад – и преступление остается безнаказанным!
Как тут быть? Сцены этой нельзя было исключить, потому что на ней основана развязка мелодрамы; и потом, такое исключение было бы оскорбительно для самолюбия русского артиста: как же он, по своей неловкости, не может подстроиться под собаку и должен уступить немцу. Раз двадцать пробовали эту роковую сцену, но дело решительно не ладилось. Наш Павел Иванович раскраснелся, как вареный рак, и сам измучился, как собака, а результат был один и тот же.
Как тут быть? Сцены этой нельзя было исключить, потому что на ней основана развязка мелодрамы; и потом, такое исключение было бы оскорбительно для самолюбия русского артиста, что он, по своей неловкости, не может подделаться под собаку и должен уступить немцу. Раз двадцать пробовали эту роковую сцену, но дело решительно не ладилось. Наш Павел Иванович раскраснелся, как вареный рак, и сам измучился, как собака, а результат был один и тот же.
Но немец, говорят, «обезьяну выдумал», как же ему было не придумать тут какого-нибудь кунштюка![32] И вот собачий антрепренер подбежал к Толченову и говорит ему:
– Подождите, Павел Иванович, я придумал, что надо будет сделать! – И, в ту же минуту бросается со всех ног из театра.
Репетиция остановилась да несколько минут; все были в недоумении: куда исчез? Что такое он придумал? Наконец, немец возвратился с торжествующим лицом и с колбасою в руке.
– Вот возьмите ее, Павел Иванович, эта штука нас выручать будет.
Павел Иванович разинул рот, взял колбасу, но никак не мог взять в толк, зачем тут явилась колбаса.
– Да что же я с нею буду делать? – спрашивает раздраженно трагик.
– А вот извольте посмотреть, – отвечает немец.
Он дал собаке понюхать колбасу, и та от удовольствия завертела хвостом, навострила уши и начала бегать за своим хозяином. Тот отправляется за кулисы и, держа колбасу в правой руке, перебегает через сцену и отмахивается от собаки, а она, с неистовым лаем, кидается на него, желая выхватить соблазнительную колбасу. Эта поспектакльная плата, разумеется, ей была вкуснее той, которую получал за ее труды собачий эксплуататор. Толченов попробовал этот кунштюк, как показал ему немец, и сцена вышла очень эффектная, даже страшно было смотреть, с таким остервенением собака бросалась на злодея: казалось, что она его в клочки разорвет благодаря этой спасительной колбасе.
