потом:
Это было написано за два года до события 14 декабря… Мог ли бы Грибоедов так глумиться над заговорщиками, если бы сам был членом тайного общества? А его письма к Булгарину из-под ареста? эта добродушная шутливость и детская веселость при неприятном положении не свидетельствуют ли о полнейшем незнании Грибоедова об умыслах декабристов? Знакомство с ними не могло подать повода к серьезным обвинениям при всей строгости следственной комиссии. Мы с братом были знакомы со многими из участников в печальном событии 14 декабря, однако же ни его, ни меня не потревожили не только арестом, даже и простым допросом… Впрочем, это заслуживает обстоятельного рассказа.
В начале 1825 года с нашим театральным кружком сблизился капитан Нижегородского драгунского полка Александр Иванович Якубович, о котором я уже упоминал выше. Очень часто я встречал его в доме князя Шаховского. Это был замечательный тип военного человека: он был высокого роста, смуглое его лицо имело какое-то свирепое выражение; а большие черные навыкате глаза, словно налитые кровью, сросшиеся густые брови, огромные усы, коротко остриженные волосы и черная повязка на лбу, которую он постоянно носил в то время, придавали его физиономии какое-то мрачное и вместе с тем поэтическое значение. Когда он сардонически улыбался, белые зубы сверкали из-под усов его и две глубокие, резкие черты появлялись на щеках – и тогда эта улыбка принимала какое-то зверское выражение.
Любили мы с братом слушать любопытные рассказы Якубовича о кавказской жизни и молодецкой боевой удали. Эти рассказы были любимым его коньком; запас их у него был неистощим: он вполне мог назваться Демосфеном военного красноречия. Действительно дар слова у него был необыкновенный; речь его лилась как быстрый поток, безостановочно; можно было подумать, что он свои рассказы прежде приготовлял и выучивал их наизусть: каждое слово было на своем месте и ни в одном он никогда не запинался.
Если б 14 декабря (где он был одним из действующих лиц) ему довелось говорить народу или особенно солдатам, он бы представительной своего личностью и блестящим красноречием мог сильно подействовать на толпу, которая всегда охотница до аффектов.
Мы с братом несколько раз у него бывали; он жил тогда очень комфортабельно, у Красного моста, на углу Мойки; у него часто собиралось большое общество, и мы встречали там многих молодых людей, которые впоследствии получили печальную известность под именем декабристов. У него бывали между прочими – Рылеев, Александр Бестужев, князь Одоевский и Кюхельбекер. Иногда после обеда кто-нибудь из гостей (а чаще других Рылеев) просили моего брата прочесть что-нибудь из театральных пьес – и брат часто декламировал лучшие монологи из любимых его трагедий и мастерским чтением своим доставлял всем большое удовольствие.
Помню я, как однажды, незадолго до рокового 14 декабря, мы сидели у Якубовича за обедом; вдруг входит его денщик и подает ему пакет из Главного штаба. Он несколько изменился в лице, и шумный разговор умолк… Якубович прочел бумагу, и глаза его еще сильнее налились кровью. Он передал бумагу Рылееву, который сидел подле него; к нему наклонились другие и читали молча, некоторые переглянулись между собою и видимо были сильно переконфужены.
Мы, не посвященные в их тайны, конечно, не могли тогда понять, какая причина была их тревоги. Наконец Якубович разразился бранью. Дело было в том, что дежурный генерал прислал к нему запрос: почему он так долго остается в Петербурге и не возвращается на Кавказ? Вероятно, срок его отпуска уже окончился.
Якубович скомкал бумагу и бросил ее на окошко.
– Чего еще им нужно от меня?! – вскричал он. – Разве они не знают, зачем я проживаю в Петербурге? Разве на лбу моем не напечатана кровавая причина?
При этих словах он сорвал повязку со своего лба, на котором широкий пластырь прикрывал разбитый череп.
– Я могу им представить свидетельство от Арендта; он мне здесь два раза делал трепанацию. Что же еще им надобно? Ведь я для царской же службы подставлял этот лоб!..
Александр Бестужев сострил что-то по этому случаю; все расхохотались, и беседа пошла по-прежнему шумно и весело, как ни в чем не бывало. После обеда мы сели на диван и закурили трубки, а некоторые из гостей в другой комнате составили отдельные кружки и тихо начали разговаривать между собою.
После 14 декабря нам сделалось всё ясно: тут мы поняли, какое важное значение имела эта бумага, присланная из Главного штаба, а тогда мы, конечно, ничего не могли заподозрить.
