Хотя брат мой и разыгрывал героев во многих народных трагедиях и площадных мелодрамах, но представление на Сенатской площади было нам обоим не по вкусу, и мы должны были оставить свое неуместное любопытство, за которое могли дорого поплатиться, потому что пуля-дура не разбирает ни правого, ни виноватого.
На обратном пути мы увидели карету графа Милорадовича без кучера и форейтора; посторонние люди вели лошадей под уздцы. Тут нам сказали, что в кучера и форейтора народ бросал на площади поленьями и избил их бог знает за что.
Мы воротились домой часа в два и рассказали отцу и матери всё, что видели. День был пасмурный, перепадал легкий снег, и к трем часам значительно стемнело. Мы все сидели у окошек и видели беспрерывную суетню на улице: то проскачет казак, то жандарм, то фельдъегерь промчится во всю прыть.
Часу в четвертом, с той стороны, где Сенатская площадь, что-то сверкнуло, и через несколько секунд раздался пушечный выстрел, потом – другой, третий, и в наших сердцах болезненно отозвались эти зловещие выстрелы. Матушка наша перекрестилась и заплакала. Тут кто-то из наших знакомых прибежал к нам прямо с площади и сказал, что Милорадович смертельно ранен и в бунтовщиков стреляли картечью. Матушка наша никого из домашних не отпускала от себя. Обеденный стол давно был накрыт, но никому из нас и в голову не приходило пойти в столовую, и мы целый вечер провели в мучительном беспокойстве и неизвестности.
Едва только смерклось, как по всем улицам и переулкам начали показываться казацкие патрули. Казакам было приказано разгонять народ, если он будет собираться кучками или толпою.
Ночью на Сенатской и Дворцовой площадях зажжены были костры и некоторые части войска оставались там до утра; около дворца ночевала артиллерия с заряженными пушками; по другим улицам расставлены были пикеты. На другой день очень рано я с братом пошел на Сенатскую площадь, и мы увидели кровавые следы вчерашней драмы. В Сенате оконные стекла и рамы второго этажа были разбиты вдребезги. Говорили, что покойный великий князь Михаил Павлович, желая избегнуть пролития крови, приказал артиллеристам сделать первый выстрел поверху; но тут оказались несколько невинных жертв неуместного любопытства: иные зеваки, которые забрались на балкон, чтобы оттуда взглянуть, что делалось посреди площади, поплатились своими головами. Мы с братом в то утро сами видели кровавые пятна на стене и на некоторых колоннах. Около Сената во многих местах снег был смешан с кровью; остатки ночных костров чернелись повсюду.
Конногвардейские отряды разъезжали по главным улицам. Я подошел к одному из них и спросил унтер-офицера о князе Одоевском, который был тогда корнетом в этом полку. Унтер как-то подозрительно взглянул на меня и грубо отвечал мне:
– Ты спрашиваешь: где князь Одоевский? Ну, где он будет, еще Бог весть!
Брат мой взял меня за руку отвел в сторону и сказал:
– Зачем ты тут суешься? Видишь, стало быть, и бедный князь попался.
Князь Александр Иванович Одоевский был другом Грибоедова, и мы у последнего дома познакомились с ним. Ему было с небольшим 20 лет; он имел очень красивую наружность, был прекрасно образован, кроткого и доброго характера, но энтузиаст с пылким воображением: его легко было увлечь в заговор. Шиллер был его любимым поэтом, и вообще он восхищался немецкой литературой. В роковой вчерашний день он оставил свой полк и перешел в ряды бунтовщиков.
По следствию оказалось, что он уже полгода назад сделался членом тайного общества.
В тот несчастный вечер, когда мятежники были рассеяны и бунт усмирен, князь Одоевский, переодетый в партикулярное платье, прибежал к Андрею Андреевичу Жандру который жил тогда на казенной квартире на Мойке, в доме, где помещался его департамент. На следующее утро Одоевского стали разыскивать, и, так как было известно, что он коротко знаком с Жандром, к последнему приехал полицмейстер. Спрятав Одоевского в шкаф, Андрей Андреевич сказал, что князь у него не был. Одоевский у него переночевал, и на другой день Жандр убедил несчастного, что ему всего лучше самому принести повинную, так как дальнейшее укрывательство затруднительно, а бегство невозможно… Одоевский последовал совету Жандра.
Между тем пребывание князя в квартире Андрея Андреевича не укрылось от строгих розысков полиции: Жандр, по высочайшему повелению, был арестован и посажен на гауптвахту. Проведя на ней несколько дней, он был, наконец, призван во дворец, в кабинет государя.
Жандр лично объяснил императору, как было дело, и Николай Павлович сказал ему:
– Если всё то справедливо, что ты мне сказал, ты поступил как честный человек – и ни в чем не виноват; но если ты солгал мне хоть в одном слове – не жди от меня никакой пощады!
Вскоре Жандр был освобожден, а через месяц получил орден Св. Анны 2-й степени, к которому был представлен еще до 14 декабря.
