– Что ж делать, Алена Ивановна (так звали Гусеву), видно я еще не попал на свое настоящее амплуа. Ведь и вы, говорят, прежде были тоже плохая актриса, пока не начали играть кухарок. Ну да что было, то прошло; помиримся и отправимся к Ивану Ивановичу (Сосницкому). Уж коли дело пошло на правду, так ведь он меня и подбил сыграть с вами эту штуку.
– Он?! Экий разбойник! Пойдемте же к нему, я его разругаю на чем свет стоит, – сказала она, снимая свой турецкий кафтан.
– Зачем же вы разоблачаетесь? Ступайте в этом костюме.
– Ну нет, брат, спасибо; я и от подложного-то квартального страху натерпелась, а как встретишь настоящего, так с ним не разделаешься так дешево, как с тобой!
Траур продолжался ровно девять месяцев. Коронация покойного императора Николая Павловича, как известно, совершилась в Москве 22 августа 1826 года, но так как тогда еще не было ни железных дорог, ни телеграфов, то официальное известие об этом торжестве получили у нас 25-го числа, в 5 часов пополудни. На следующий день, 26 августа, в Петербурге последовало открытие спектаклей. Избрана была трагедия «Пожарский» соч. Крюковского – как пьеса, где говорится о восшествии на трон первого царя из дома Романовых. Брат мой играл Пожарского, а жену его – Катерина Семеновна Семенова. Потом дан был, как гласила тогдашняя афиша, аналогический дивертисмент под названием «Возвращение князя Пожарского в свое поместье», соч. балетмейстера Огюста. В этом дивертисменте участвовали все первые артисты оперы и балета.
Василий Михайлович Самойлов, не утративший еще тогда своего чудного голоса, пел куплеты, сработанные кем-то из современных пиитов на этот торжественный случай. У меня удержались в памяти только первые четыре стиха:
Понятное дело, что в трагедии все аппликации, имеющие отношения к настоящему событию, вызывали гром рукоплесканий и крики «ура!». Дивертисмент также произвел огромный эффект. Петербург ликовал и веселился на славу и был блистательно иллюминован в продолжение трех дней. Тридцать первого августа в Таврическом дворце дан был маскарад для первых шести классов и купечества; в иллюминованный же сад, где играли несколько оркестров полковой музыки, был открыт вход для всех сословий. Второго сентября купеческое общество давало маскарад в доме графа Безбородко на Почтамтской улице.
Наступила осень, обычная пора бенефисов, и театральная администрация оказалась в большом затруднении: она не могла удовлетворить всех претендентов, не получивших своевременно, по случаю продолжительного траура, следующих им бенефисов, а потому и предложила им бросить между собою жребий. Кому судьба поблагоприятствовала, те получили свои бенефисы в зимний сезон, а остальным пришлось их брать в летнюю пору.
При всем желании соблюсти хронологический порядок я в моих воспоминаниях невольно делаю «шаг вперед, да два назад»…
В 1825 году, в начале июля, приехал в Петербург в первый раз покойный Михаил Семенович Щепкин и с первых своих дебютов имел большой успех, несмотря на летнее время, весьма невыгодное для дебютантов, и на соперничество нашего петербургского комика Боброва, о котором я уже упоминал в прежних главах.
Хотя оба этих артиста и занимали одинаковое амплуа, но между ними было различие во многом. Бобров наивной, комической своей личностью, толстой, неуклюжей фигурой и своеобразной, безыскусной речью был олицетворенная простота и добродушие. Он, казалось, никогда не имел намерения смешить публику, а просто, слушая его простую речь и смотря на него, невозможно было удержаться от смеха. (Этим бессознательным комизмом во многом походил на него наш покойный Мартынов.) Мольеровский «Мещанин во дворянстве», Скотинин в «Недоросле», «Бригадир» Фонвизина и во многих других пьесах позднейшего репертуара нельзя было, казалось, представить себе личности, более подходящей к этим ролям.
Щепкин, напротив, благообразный, кругленький старичок, живой, веселый, поворотливый, иногда плутоватый, всегда симпатично действовал на зрителей. К этому надо прибавить, что при огромном его комическом таланте он был с избытком наделен драматическим элементом. Он был умнее Боброва, серьезнее относился к своему искусству и, тщательно обдумывая свои роли, все их детали до мелочной подробности передавал с безукоризненной тонкостью и искусством. Еще одно важное преимущество имел Щепкин перед своим петербургским соперником в том, что репертуар его был разнообразнее: он играл в водевилях и мастерски передавал куплеты; а в ту пору водевили князя Шаховского, Писарева и Хмельницкого начинали уже приобретать себе право гражданства на русской сцене.
Как жаль, что этим комикам не пришлось ни разу сойтись в одной пьесе; любопытно было бы полюбоваться на их благородное соревнование.
