– Вот, Любовь Осиповна, теперь мои ничтожные подарки вы поместили на почетном месте, а придет пора, когда цена им поубавится: вы отдадите их кому-нибудь из знакомых или просто велите вашей горничной убрать их с глаз долой…
– Почему вы так думаете?
– Потому что на свете нет прочного счастия. Вы во время траура, скуки ради сошлись с нашим семейством, подружились со мной; я забавляю вас иногда анекдотами, балагурю, шучу… Но, наконец, и это вам прискучит! Откроются театры, обыденная ваша жизнь войдет в свою обычную колею: новые роли, новые сценические успехи увлекут вас в свой водоворот, а мы тогда хотя и будем ежедневно видеться, но продолжится ли наша теперешняя дружба?
– Как теперь, так и всегда.
– Ах, если бы я всегда был так счастлив, как теперь!
– А кто же вам в этом помешает?
– Если не вы сами, так ваши поклонники, обожатели, театралы…
– Какие пустяки!
– Всё на свете начинается с пустяков. Но если вы называете меня другом, то будьте откровенны, признайтесь: разве эти блестящие светские обожатели ваши не кружили вам голову?
– Кружили, да не вскружили.
– Это вы говорите о прошлом; а кто поручится за будущее?
Она замолчала на минуту, потом взглянула на меня и с улыбкою сказала:
– Кто так, как вы, успел в настоящем, тому можно надеяться и на будущее…
– Покорно вас благодарю; но я не так самолюбив, чтобы шутку принять за истину.
– Ах, Боже мой, не давать же вам клятвенного обещания!
– Разумеется. Где клятва – там и преступленье!
В это время по мостовой загремела коляска. Любовь Осиповна подошла к окну и поклонилась кому-то из знакомых своих театральных поклонников, которые довольно часто разъезжали мимо нашего дома. Я тоже выглянул в окно: это был один из гвардейских офицеров, особенно упорно ухаживавший за Дюровой. Эта противная коляска, будто черная кошка, пробежала между нами.
– Ну,
– Я и то сказал вам много лишнего…
– Вы сегодня какой-то странный: хотите разыгрывать резонера.
– О! В двадцать лет мудрено играть друзей-резонеров; их, обыкновенно, или вовсе не слушают, или смеются над ними.
– Полноте интересничать! Вы сегодня мне ни в чем не хотите верить!
– Хорошо, если бы это было только сегодня.
– Вот как! Стало быть, это будет долго?
– Да! Может быть до тех пор, пока вы не перестанете любопытствовать, кто проезжает мимо ваших окошек.
– Вот забавно! Разве по нашей улице ездят только для меня одной?
– Конечно, нет; эта улица называлась Офицерской гораздо прежде, нежели вы переехали в этот дом!
Она улыбнулась и, грозя мне пальцем, сказала:
–
– О, это ни к чему бы не повело. Мы в последнее время сошлись с вами, потому что наши характеры сходны между собою: мы шутим, острим; но из нашей дружбы, вероятно, не выйдет ничего серьезного. Вам, с вашим талантом, предстоит блестящая карьера на сцене, а я на ней занимаю амплуа жалких любовников, и едва ли мне когда-нибудь удастся выбраться из «златой посредственности». Да если бы вы и начали чувствовать ко мне что-нибудь более дружбы, так и это мало бы принесло мне пользы! Вас окружает столько соблазна; ваши подруги, которые сумели обеспечить свою будущность, стали бы смеяться над вами и отговаривать вас от этой невыгодной партии…
Подобного рода объяснения и сцены из «Любовной ссоры» происходили у нас зачастую. Теперь не могу припомнить, когда и как мы взаимно признались в любви; знаю только, что к открытию театров после траура чувства наши перестали быть для нас тайною и мы поклялись принадлежать друг другу.
Хотя мы еще не говорили отцу и матери о нашем предполагаемом браке, но отношения наши не могли от них укрыться, и они явно одобряли нашу привязанность друг к другу. Любушка (как они называли ее тогда) с каждым днем приобретала их расположение. Домашний ее быт имел тогда очень грустную обстановку: матери своей она лишилась в детстве; отец ее был человек грубый, несносного и даже жестокого нрава – особенно когда загуливал, что с ним случалось довольно часто. Не имея ни должности, ни занятий, он беспрестанно требовал денег у дочери, жалованье которой было весьма незначительно.
Женясь на второй жене, глупой, необразованной и уже довольно пожилой женщине, он обзавелся новым, постоянно прибывавшим семейством. Случалось, что отец и мачеха всем домом, с грудным ребенком, перекочевывали на квартиру Любушки, состоявшую из двух небольших комнат… Сумбур, неурядицы, крики детей выживали бедняжку из ее дома, и, чтобы учить роли, она уходила к кому-нибудь из своих подруг. Часто у нее же гостила полунищая сестра ее мачехи, сварливая старая дева, постоянно выманивавшая себе подачки у доброй Любушки, которую эти домашние удовольствия доводили до слез.
