Надобно было иметь много нравственности, силы и благородства характера, чтобы, не уподобиться своим подругам (неразборчивым на средства к жизни в достатке), не решиться подражать им. Скользок был путь Любушки! Дурные примеры в двадцать лет соблазнительны; нужда и домашние огорчения могли направить бедную девушку на дорогу «обычную»… Но моя Любушка была непоколебима в честнейших своих убеждениях.
Брат мой Василий уже давно был неравнодушен к Александре Михайловне Колосовой, мать которой, Евгения Ивановна, приходилась Любушке родной теткой. Таким образом, если бы мы вступили в брак прежде брата, то без разрешения митрополита брат не мог бы жениться на двоюродной сестре моей жены… Это затруднение выпало на мою долю!
Памятен мне день сватовства моего брата, когда Колосовы приехали к нам, Евгения Ивановна объяснилась с моими родителями и они дали свое согласие на брак Василия с ее дочерью. Сели мы за обед; подали шампанское, начали поздравлять жениха с невестой… Все были веселы и при этом позабыли обо мне с Любушкой! Я, разумеется, поздравил и родителей, и жениха с невестой; но сердце мое болезненно сжималось и в заздравный бокал капнула не одна слеза… Счастье одного брата могло быть помехою счастью другого!..
Лишь только мы встали из-за стола, как я бросился наверх к Любушке, сообщить ей эту радостную и убийственную новость. Мы обнялись, поцеловались и горько-горько заплакали. Нам казалось тогда, что мы будем принуждены расстаться навеки!.. В тот же вечер (как теперь помню) мы должны были вместе с нею играть комедию «Интрига через окно». Каково нам было на сцене разыгрывать счастливых любовников, когда в действительности мы оба невыразимо страдали за нашу будущность!..
Тяжелое и мучительное время переживали мы тогда с Любушкой! Она почти совсем перестала ходить к нам, потому что положение ее в нашем семействе было слишком щекотливо; я также прекратил мои к ней посещения… Видясь лишь урывками, за кулисами, мы сообщали друг другу наши предположения, ломая головы, как бы помочь беде. Грусть наша не могла укрыться от моих отца и матери. Наконец мы с Любушкой признались им во взаимной нашей любви, и добрые мои старики, глубоко тронутые, уговорили нас не отчаиваться…
У отца моего был старинный знакомый, некто Богомолов, бывший секретарь в Синоде. Мы, с Любушкой, пошли к нему за советом: рассказали ему всё обстоятельно. Он, как человек опытный по этой части, начертил на бумаге наши родословные линии и сказал, что дело поправимое: надобно-де только подать прошение митрополиту и, разумеется, «подмазать» секретаря Синода.
По совету Богомолова мы принялись усердно хлопотать об этом; добрый брат тоже обещал мне свое содействие… Но месяца через два сыграли его свадьбу; он был счастлив, а счастье – родной брат или сестра эгоизму. На свадьбу к нему приехал из Варшавы мой крестный отец Александр Андреевич Жандр, любимец великого князя цесаревича Константина Павловича. Евгения Ивановна Колосова, старинная и очень близкая его приятельница, тетка Любушки, в это время не слишком-то к ней благоволила. Виновником этого нерасположения был князь Шаховской, учитель Любушки, которого Колосовы терпеть не могли и приписывали его влиянию то, что она будто бы не довольно к ним почтительна. Оба они чуждались Любушки и были с нею почти в ссоре. Вероятно, Колосова и попросила моего крестного батюшку отговорить меня от преднамеренного брака.
Как-то утром отец мой сказал, что Жандр желает меня видеть и чтобы я завтра отправился к нему. Ничего хорошего я от этого приглашения не ожидал, но на следующее утро явился к нему в Мраморный дворец, его временное местопребывание.
Он поздоровался со мною довольно холодно и спросил меня:
– Ты, Петруша, говорят, хочешь жениться на Дюровой?
– Хочу Александр Андреевич.
– Не рано ли, мой милый?
Его превосходительство, вероятно, полагал, что я еще не довольно возмужал с тех пор, как он принял меня от купели (а мне при свидании с ним было уже 22 года).
Это вступление меня озадачило, и я ничего ему не отвечал; помню только, что я покраснел, как будто в самом деле затевал что-нибудь непозволительное.
Он же насмешливо взглянул на меня и продолжал:
– Подумай хорошенько, мой милый! Во-первых, уверен ли ты в искренности ее любви? А во-вторых, чем вы будете жить? У вас обоих небольшое жалованье; потом… нужно хлопотать в консистории… Еще удастся ли, Бог весть?.. Лучше бы оставить это дело… Я тебе советую по-дружески.
Его превосходительство говорил это с полной уверенностью в логичности своих доводов. Пожилые люди вообще, а генералы, проведшие свою молодость не совсем нравственно, в особенности большие охотники давать наставления молодым людям.
Крестный батюшка продолжал еще несколько времени меня убеждать и отговаривать от необдуманного моего намерения. При этом он не счел нужным пригласить меня сесть, что еще более придало стойкости моему упорному и настойчивому противоречию.
Наконец, видя, что его убеждения не действуют на меня, он произнес заключительную фразу:
