Театральные записки полностью

У нас было пять комнат, из которых две занимали сыновья: чиновники – Александр и Владимир – одну; а мы с Василием – другую. Жили мы всегда очень дружно; наши тайны и табак были общие. Наше патриархальное житье-бытье покажется, конечно, странным в нынешнее время. Отец наш, как я уже говорил, был человек сугубо нравственный и строгих правил: порядок в дому был постоянной его заботой. Утром мы всегда говорили: когда будем обедать и куда идем со двора; редко возвращались позже одиннадцати часов: разве встречался какой особенный случай, о котором мы были обязаны предупреждать отца или матушку.

В самый год моего выпуска из училища в одном доме с нами, даже на одной лестнице, жила молодая актриса Любовь Осиповна Дюр (или, как ее называли при театре, – Дюрова). Мы вместе с нею воспитывались в училище, из которого она была выпущена двумя годами ранее меня, то есть в 1823 году. Она была очень стройна, красива, высокого роста, с черными, блестящими, выразительными глазами. Прямой нос, губы несколько полные, но прелестно очерченные, чудные белые зубы, темно-русые волосы, белое лицо с правильными чертами, несколько рябоватое, но чрезвычайно симпатичное. На сцене она казалась совершенной красавицей. Характера была веселого, живого и очень остроумна. Голос ее был звонок, полон жизни, веселости и энергии; произношение отличалось такой ясностью, какой я не встречал ни у одной актрисы. Этим же достоинством отличался и брат ее, Николай Осипович, впоследствии наш знаменитый комик.

Она была любимицей публики и занимала первое амплуа. Хотя мне очень часто приходилось играть на сцене ее мужей и любовников, но, откровенно говоря, я тогда не чувствовал к ней никакого особенного влечения. Любимейшая ученица князя Шаховского, она постоянно пользовалась его советами при изучении новых ролей; он же отечески заботился о ее образовании, руководя молодой артисткой при выборе чтения и снабжая ее книгами исторического либо научного содержания.

Следующее письмо князя может дать читателю ясное понятие о добрых, приязненных отношениях учителя к его любимой ученице:

11 августа 1826 года, Нескучное.

Благодарю тебя, мое милое дитя, за письмо твое. Оно, по обыкновению, сделало мне большое удовольствие; ты пеняешь мне, что я тебя забыл, но это только придирка. Не может быть, чтоб ты это в самом деле думала: ты меня очень знаешь и должна быть уверена в моей вечной дружбе, которой ты стоишь.

Я радуюсь, мой милый друг, что ты полюбила чтение, и мне очень приятно, что ты, как кажется, очень прилепилась к В.Скотту: этот шотландский скот не похож на наших скотов, которые иногда тебя занимали и мешали тебе заниматься своею головою и душою, без которых они могут обойтись, а тебе никак нельзя. Мне очень хочется, чтоб ты читала «Антиквариуса»: он тебе напомнит некоторые сцены между мною и племянником, князем Иваном. Признаться, Вальтер Скотт задел немного меня в своем романе; но, долг красен платежом: я сам изуродовал его в «Таинственном карле» – так мы и квиты!

В Петербурге и здесь открываются театры, как кажется, «Аристофаном»[42]; здесь он идет лучше, нежели в воображении. А-ва очень неглупа; но она не имеет того, что тебе Бог дал: недостаток наружности и души немного портит наше дело. Мочалов не так умен, как Брянский; Кавалерова очень недурно дразнит Катерину Ивановну[43]; а прочие все, в особенности «Креон», не ударят лицом в грязь: платья и декорации славные, балет не «Диделотовский», однако же хорош – и, кажется, пьеса пойдет на удивление московской публике, которая не узнает своих актеров.

Прощай, пока еще милая Любовь Дюрова; дай Бог, чтоб я мог прибавить к Любови, что-нибудь написать иное и чтоб ты пристала скорей в прочную пристань, а не плыла челноком в бурном море. Прощай, Бог с тобою, не забывай и пиши к истинному твоему другу Шаховскому.

Катерина Ивановна уже словесно отвечала тебе на твое письмо.

Намек князя Шаховского на перемену фамилии относился именно к предполагавшемуся тогда нашему браку.

Во время продолжительного траура (1825–1826) Любовь Осиповна как-то сблизилась с нашим семейством, начала ходить к нам в гости, и мы вместе коротали скучные зимние вечера: игрывали в карты, в лото или на бильярде. И тут, незаметным образом, наша склонность друг к другу начала усиливаться день ото дня. Хотелось бы мне теперь оживить в памяти то счастливое время моей юности, когда чистая любовь наполняла мое молодое сердце, в голове было столько светлой мечты, будущность рисовалась в розовом цвете. Но мудрено в 60 лет, когда голова наполовину обнажена, а наполовину забелена сединой, когда и кровь стынет, и дряхлость одолевает, – мудрено описывать прекрасное прошлое, давно минувшее, как сновидение!..

Одинаковость наших характеров много способствовала нашему сближению. Помню, как однажды я подарил Любови Осиповне подсвечник и стаканчик, выточенные мною из карельской березы. Она поставила их на свой столик, где лежали разные ценные вещицы: браслеты, серьги, кольца и проч.

Как-то утром, беседуя с нею, я сказал полушутя: