А Рязанцев, собака, говорят, мастерски меня скорчил. Я не видал еще вашей пьесы, но ее многие хвалят. На днях непременно пойду посмотреть и сам напишу о ней статью… Только уж не прогневайтесь, какая случится. В литературном деле у меня нет ни свата ни брата. Варвара мне тетка, а правда – сестра[46].
Неделю спустя после этой встречи играли мой водевиль в Малом театре. По окончании спектакля Булгарин пришел к нам в уборную в полном восхищении, хвалил и меня, и актеров, а Рязанцева, который представлял его, расцеловал и назвал своим двойником.
В то время журналов у нас было немного, а газет еще меньше. «Северная Пчела», издаваемая Гречем и Булгариным, имела очень много подписчиков и оставалась, можно сказать, единственной официальной газетою. Сам Булгарин был тогда в лучшей форме своей журнальной деятельности и пользовался авторитетом. Через четыре дня после его посещения (19 апреля 1830 года) в «Северной Пчеле» в рубрике «Русский театр», было напечатано:
На нашей сцене весьма мало таких миленьких, оригинальных водевилей, и мы поздравляем молодого автора с полным успехом. Первый его опыт показывает решительное дарование. Неподдельное остроумие, веселость, легкость разговорного языка и
Одно незначительное и как будто лишнее лицо есть Баклушин, проезжий журналист, который является на время и исчезает без помину. Но появление его и мировая с другим журналистом, также проезжим и действующим в развязке пьесы, представляют забавные сцены и остроумные куплеты. Характеры станционного смотрителя, отставного штурмана, дочери его и ее любовника, канцеляриста, выписаны весьма оригинально. Пьяный слуга смешон, а журналист Сарказмов хотя карикатурен, но забавен до крайности.
Наша публика не может насмотреться на французские водевили, из коих десятая часть не занимательна. Советуем ей посмотреть этот водевиль и ручаемся, что все понимающие по-русски нахохочутся досыта.
Советуем г-ну Каратыгину не ограничиваться этим одним водевилем: мы даем ему наше журнальное благословение и с отверстыми объятьями принимаем в авторскую семью. В добрый час! Все актеры играли превосходно. Автор был снова вызван. Публика приняла этот водевиль чрезвычайно хорошо и повсюду раздавались похвалы автору, которые «Северная Пчела» собирает всегда тщательно, как мед, и с величайшим наслаждением передает по принадлежности…
Эта первая журнальная похвала тогда очень польстила моему самолюбию и не только заставила многих обратить на меня благосклонное внимание, но даже и директора побудила поощрить молодого автора. Через несколько дней князь Гагарин прислал мне золотые часы (рублей в 200 ассигнациями). Я вполне убежден, что без похвального листа от Булгарина я не удостоился бы получить такой подарок.
Я напечатал мой водевиль на собственный счет, и первое издание разошлось очень быстро; второе – также, пришлось выпустить и третье.
В счастливую эпоху первого моего литературного успеха я встретил в библиотеке Смирдина Александра Сергеевича Пушкина и удостоился услышать из уст великого поэта лестный отзыв о моем водевиле.
– В число книг, которые мне пошлете, – сказал он Смирдину – включите и водевиль Каратыгина.
– Позвольте же мне, Александр Сергеевич, вручить его вам с моей надписью.
– Обяжете! – отвечал он, пожав мне руку.
Отзыв Полевого в «Московском Телеграфе» был также чрезвычайно любезен: «Говорят, что автор „Знакомых незнакомцев“ хотел нас вывести в лице журналиста Баклушина, но мы нисколько на это не в претензии, а напротив, очень рады, если наша личность послужила ему типом для милого и остроумного водевиля».
Другие журналы и газеты также расхвалили мой водевиль. Один только рецензент, некто Михаил Алексеевич Яковлев, давний и постоянный антагонист мой и моего брата, не помню в какой именно газете, где он сотрудничал, подсмеивался над Булгариным, который с «распростертыми объятьями» принимает меня «в литературную семью». Этот задорный критик под буквами М.Я. почти в каждой статье о театре бранил меня нещадно, что заставило меня вставить в мой водевиль куплетец на его счет. Это, разумеется, еще более усилило неприязнь Яковлева ко мне. Но о нем речь впереди.
Как бы то ни было, а первый мой блин, игранный на Масленице, не пришелся мне комом.
