В 1860 году 14 декабря я брал «Горе от ума» в свой бенефис, выхлопотав предварительно в цензуре разрешение играть эту комедию без пропусков. Но, к сожалению, не мог уговорить Сосницкого включить в свою роль запрещенные прежде стихи: он, по своей слабой памяти, боялся спутаться и остался при прежней бессмыслице. В 1874 году, в бенефис Сазонова, за болезнью Бурдина я играл Репетилова и в первый раз исполнил эту роль в том смысле, в каком она написана автором. Замечательно, что в Москве еще в 1878 году продолжали играть комедию Грибоедова с пропусками, сделанными чуть ли не 50 лет тому назад.
В заключение замечу, что с 1830-го по 1877 год «Горе от ума» было сыграно на нашей сцене 214 раз… Желаю моим читателям дожить до 500-го представления.
В начале августа 1830 года посетила Петербург в первый раз знаменитая немецкая певица Генриетта Зонтаг (в замужестве графиня Росси). Она была тогда в полном расцвете красоты и блеске своего чудного таланта: ей было тогда не более двадцати трех лет. Она исполняла свои концерты в Малом театре. Мы с Рязанцевым не пропускали ни одного, и оба были от нее в восторге. Никогда я не забуду того дивного впечатления, какое госпожа Зонтаг произвела на меня арией из «Фрейшюца», вариациями Роде и «Соловьем» Алябьева. Эти три пьесы она исполняла с изумительным совершенством! Надо было видеть во время этих концертах капельмейстера Кавоса: он не мог стоять равнодушно у своего пюпитра, таял от восхищения и до того иногда увлекался чудной примадонной, что забывал дирижировать своим оркестром.
В продолжение жизни я слышал много первоклассных примадонн, но только две изумляли меня гениальным своим талантом: Зонтаг и – современная дива – Патти. Хотя итальянская опера в то время и прекратила свои представления, но в Петербурге оставались еще некоторые певцы. По желанию покойного государя графу Михаилу Юрьевичу Виельгорскому удалось составить небольшой итальянский персонал для придворного спектакля[50], и в Царском Селе, в Китайском театре, были исполнены тогда две оперы с участием Зонтаг – «Севильский цирюльник» и «Отелло»…
Покойная жена Сосницкого Елена Яковлевна пригласила меня и Рязанцева поехать вместе с нею на второй спектакль. Мы наняли карету и отправились насладиться удовольствием, которое доступно было тогда только одним придворным аристократам.
Еще дорóгой я предупреждал своих спутников держаться в почтительном отдалении от нашего любезного директора и не попадаться ему на глаза. (Тогда директором театра состоял князь Гагарин, с которым я уже несколько познакомил моих читателей в предыдущих главах). Но Сосницкая была женщина бойкая: она назвала меня «трусишкой» и сказала, что хотя никогда не находила удовольствия встречаться с его сиятельством, но и прятаться от него не намерена.
Приехав в Царское Село, мы поместились в театре за кулисами. Перед началом спектакля его сиятельство пришел на сцену и, увидя Сосницкую с Рязанцевым, едва кивнул им и с неудовольствием от них отвернулся, вероятно, в досаде, что его подчиненные осмелились приехать на придворный спектакль без его разрешения. Меня с ними тогда не было: я почел за благо укрыться в отдаленных кулисах.
По окончании действий я уходил в антрактах в сад, чтоб не обращать на себя гневного взгляда его сиятельства. Но, видно, по пословице «резвый сам набежит, а на смирного Бог нашлет» я перед началом 3-го действия в какую-то несчастную минуту все-таки наткнулся на грозного нашего начальника. Разумеется, я отвесил ему подобающий поклон, однако князь не только не кивнул мне, но, оглядев меня с ног до головы, прошел мимо, а потом, сделав несколько шагов, подозвал к себе гоффурьера[51] и сказал ему что-то вполголоса, сопроводив слова повелительным жестом. Этот гоффурьер подошел ко мне и с придворною любезностью передал приказание князя – сию же минуту уйти из театра. Это глубоко, почти до слез меня оскорбило. Если мы втроем имели несчастье навлечь на себя его сиятельный гнев, то все трое должны были подвергнуться одной участи; за что же исключение обрушилось на меня одного? Положим, Сосницкая была уже тогда заслуженной артисткой, а талантливый Рязанцев – любимцем публики; но ведь и я был не статист: я только месяца два назад получил от его сиятельства золотые часы за первый мой водевиль «Знакомые незнакомцы», при бумаге за его собственноручною росписью, что он желает, чтобы этот подарок поощрил меня на дальнейшие литературные занятия…
