Нам не о чем говорить, тем более в этой унизительной проходной, где всё время мелькают чужие любопытные лица. ЗэМэ начинает говорить какие-то необязательные фразы: о Ваньке, который чуть не женился, но невеста заснула на «Дачниках», и на этом их роман закончился. Тут же вспомнила о давнишнем романе какой-то Лиды с каким-то красавцем-дураком, о котором это неизвестная Лида, когда её спрашивали, о чём она с ним разговаривает, говорила:
– Мы с ним не разговариваем.
Потом говорили о «Дачниках», о том, что спектакль не удался, слишком длинный и скучный. Гога на одной из последних репетиций кидал об пол текст пьесы и вопил: кто, мол, ему подкинул эту дрянь? Спектаклем все недовольны, а вот «Фарятьев», это – да! Но принимают спектакль неровно: или очень ругают, или очень хвалят. Худсовет – не принял. Стриж на просмотре заснул, но Гога сказал: «Ставьте».
– Вот сами посмотрите, скажете.
ЗэМэ очень устала, лицо сильно наштукатуренное, нервное, руки трясутся.
– Очень устала. Пойду, высплюсь до спектакля.
ЗэМэ болеет, воспаление какого-то ушного нерва, это мучительно, к тому же пьёт лекарство, от которого тошнит и хочется спать, трудно играть.
– Пора на пенсию, – ЗэМэ, и сама не верит в то, что говорит.
Пауза.
– Как Максик?[89] – Спрашиваем мы, чтобы что-то спросить.
И Зэмэшка рассказывает то, что мы уже много раз слышали:
Однажды его взяли в театр на спектакль «Валентин и Валентина». В антракте ЗэМэ выходит вся заплаканная по роли. Он бросается вытирать ей слёзы:
– Зина, кто обидел мою Зину?
– Нет, нет, Максик, это я просто играю.
– Плохие у вас игры.
Зэмэшка нам: Я же ему всё время говорю: «Я пошла играть». -Ну он и думает, в мячик или ещё во что-нибудь.
Проходная мне ужасно не нравится, кругом одни любопытные рожи.
– ЗэМэ, пойдёмте немножко погуляем.
– Нет. Я устала.
Весь день таил в себе неясности и несуразности.
– Ну, вы сейчас куда?
– Гулять.
– Когда вы уезжаете?
– Сегодня.
– Приходите к половине восьмого, я спущусь и проведу вас, билетов достать не удалось.
– Куда прийти?
– К проходной.
Грохнулась чья-то сумка
– Может быть, у вас что-то взять?
– Нет-нет, мы налегке, как в университет.
– До вечера.
– До вечера.
Мы вышли на Фонтанку, пошли к Невскому, захотелось есть. Перекусили в «Пятиминутке». Ели пирожки с бульоном, пили кофе со сладкой булочкой с изюмом. Сидели на высоких круглых стульчиках, словно на жёрдочках, неспешно разговаривали о пирожках. Спустились к Неве через Мойку и Лебяжью канавку. Пыль, духота, в руках у меня большой букет ландышей, удивляющих ленинградцев больше, чем какое-нибудь тропическое растение. Наташка ищет мороженое, Ленка – спички. У меня на душе как-то смутно: ЗэМэ абсолютно чужая, между нами непробиваемая стена холода.
Вышли к Неве, здесь пахло морем, ветром, нашим Ленинградом. Свинцовые воды, тускло светится шпиль Петропавловки – во всём этом было что-то щемящее, зовущее, наше, заставляющее думать, писать, творить. Шли мимо торжественно покоящихся дворцов. На одном из них мемориальная доска: «Здесь жил академик Е. В. Тарле». Академик Тарле написал о Наполеоне.
– Ещё бы, если бы из нашего окна был бы такой вид, мы бы написали о трёх Наполеонах. Ещё бы – видеть из своего окна Неву и шпиль Петропавловки. А если бы мы жили в доме, где сейчас Дом учёных, то на первом бы этаже мы написали «Преступление и наказание», на втором «Идиота», а на третьем «Братьев Карамазовых», в доме бы рядом мы написали бы «Войну и мир». И всё дело просто в том, что мы здесь не живём.
В Летнем Саду сидели на скамеечке напротив вековых лип с искорёженными стволами.
– О чём они говорят ночью?
Друзья начали изображать на два голоса:
– Охо-хо! Как корни болят!
– Да, хватит-то скрипеть, надоело!
– Ну, бросьте ныть. Каждую ночь одно и то же.
– Охо-хо…
Сколько жизней, сколько судеб.
Ленка смотрела на липы, Наташка болтала, а я думала о ЗэМэ, о том, что она чужая, и о том, что она стареет.
«Глобус» (
Было душно, как перед грозой, Наташка доела мороженое, пора идти. В пруду плавали два усталых лебедя:
– Их обманули в Московском зоопарке, сказали, что они будут жить в столице, в Санкт-Петербурге, а отправили в провинцию.
Но лебеди величественно проплыли мимо, не обращая на нас никакого внимания.
