Перед спектаклем поужинали в кафе «Аврора». Кафе, как и всё сейчас в Ленинграде, ремонтировали, окна были закрыты и завешены тюлем, внутри было почему-то очень светло и тепло, как осенью, когда придёшь из темноты и дождя домой, как в детстве, когда привозили на саночках из зимней метели в тёплую комнату с оранжевым абажуром.
Шли к театру по улице Росси, волновались. Народ ловил билеты, но гораздо меньше, чем обычно. Хотя, впрочем, это было заметно только нам. Стало ещё грустнее.
У театра взбудораженная толпа, оживление, последние попытки поймать билеты. Мы стоим на нашем месте и курим, всё, как прежде, но ещё немного, и всё рассыплется. Подъехала машина Сергея Юрского, на заднем сидении Наташа Тенякова, мы их сначала не узнали. Полвосьмого, последние судорожные затяжки. В проходной позвонили ЗэМэ, минуты через две она выбежала, сунула один билет:
– Идите к Пал Палычу, он ещё двоих посадить обещал, поставить стулья. – А потом (уже на бегу) – После спектакля здесь.
По лестнице поднимаемся на Малую сцену, находим там Пал Палыча, раздеваемся, оказываемся в фойе Малого зала: белые столы, стулья на колёсиках, стенды, фотографии. Собирается публика – ленинградская элита. Мы ходим среди публики, нам интересно знать, что говорят, что думают.
И вот спектакль кончился.
Спектакль – средний, но смотрится с большим напряжением, первое действие всё на истерике, в основном благодаря Наташе Теняковой. Очень слабый текст, несовершенное воплощение, абсолютно не расставлены акценты, спектакль – цепь приёмов, порой сшитых белыми нитками. Блестящий актёрский ансамбль. Но главное – было абсолютно непонятно, почему этот текст ставит именно Сергей Юрский, что взволновало именно его? Не хотелось отвечать, что просто неустроенность быта или несовместимость двух миров стали главными нервами спектакля. К тому же сам Юрский явно играл не чудака, он был, как всегда, умён и рационален.
Меня спектакль очень угнетал, в нём не было полёта и веры, как в «Мольере» или в «Кошках-мышках», когда жизнь и счастье прорываются «вопреки».
В голове неотступно вертелась строчка:
– Вы когда-нибудь скучали по себе.
Спектакль кончился, и нужно было идти к ЗэМэ, разговаривать, хвалить и радоваться. Ещё не зажгли фонари, потом они неожиданно вспыхнули, отразились в глазах и в Неве. Вышла ЗэМэ с цветами в кувшине. Кувшин подарил Юрский, в честь премьеры, в кувшин вложил записочку:
«Сосуд – вместилище не только влаги, но тайны».
Трогательно, они с ЗэМэ сейчас играют в тайну. И для ЗэМэ эта тайна сейчас центр жизни.
«Нет, поминутно видеть вас.» – это мучительно, но всё равно – видеть. Любовь – кровь.
До отъезда поезда мы гуляли с ЗэМэ по Фонтанке. Спрашивали о спектакле.
– Откуда такой тупик? Одно единственное светлое пятнышко – девочка в конце спектакля.
– А тётушка разве не светлое пятнышко? – Смеётся ЗэМэ. – А где выход? Ведь тупик.
Чувствуется, что ЗэМэ чуть-чуть любуется этими мыслями.
– Как Юрский работает?
– Очень странно, он мне, например, сказал: «Ты должна станцевать эту роль».
– Значит, в основном на форме?
– Да.
– Он показывает или говорит, как играть?
Мнётся, потом:
– И говорит, и показывает. Какой хороший вечер, дождь прошёл.
Мы идём, ещё немного разговариваем, но нам уже пора уезжать.
ЗэМэ: «Вы знаете, сколько я вам писем написала!»
– Вы бы их отправляли.
– Перечитаю, и мне уже кажется неинтересно.
– А Вы не перечитывайте, отправляйте сразу.
– А у меня конвертов нету.
– Хорошо, мы Вам их из Москвы пришлём.
О письмах ЗэМэ говорит, подлизываясь, чтобы сказать что-нибудь приятное на прощанье. Мы, конечно, не верим, смеёмся. Пахнет липами.
– Пишите письма…
Последние поцелуи, и мы опять ловим такси.
После Ленинграда было очень взбудораженное состояние. Грустно по прошлому, по их молодости, по ним, таким, какие они были тогда. Мы, как Олимпийцы, смотрели на них сверху и видели сразу их тогда и сейчас. Человеку не дано так смотреть на себя, нельзя отстранённо разглядывать своё прошлое. И дело не в том, что страшно, а в том, что – н е в о з м о ж н о. А мы можем потому, что это – не наше прошлое. Но это всё равно тяжело.
А другая мысль о разных орбитах жизни, о том, что мы с ними разошлись, то ли они постарели, то ли мы застыли в своём развитии. Но не понимаем мы наших кумиров сейчас, нет сопряжения духовных устремлений. Три дня мучили эти мысли, болезненно, неотвязчиво, как фамилия человека, которого знал когда-то, а сейчас забыл, но надо вспомнить, необходимо: а… б… в… г… – не вспоминается.
