Первая моя мысль: эта девчонка – придурочная. Кто еще пишет письма незнакомцу с кладбища? Вторая моя мысль: уж чья бы корова мычала… В любом случае она не знает меня. И не знает того, что я чувствую.
И чего я вообще тут торчу? Сейчас вечер четверга, а значит, мне положено косить траву в другой части кладбища. Времени у меня не так уж и много, чтобы тратить его на чтение писем от незнакомок. Болвандес выразительно взглянул на часы, когда я на пять минут опоздал. Если он застукает меня тут бездельничающим, то мало мне не покажется. Да и я не выдержу и сорвусь, если он будет продолжать грозить звонком судье.
Спустя пару секунд мое раздражение стихает, и на смену ему приходит чувство вины. Я торчу здесь, потому что предыдущее письмо тронуло меня и я хотел посмотреть, не оставили ли тут другого. Никак не ожидал прочитать ответ. Оплеухой по щеке жжет осознание, что написавшая письмо девушка, должно быть, чувствовала то же самое.
Я лезу в карман за карандашом, но нахожу лишь зажигалку и ключи. Ах да! Рэву на седьмом уроке понадобился карандаш. Обычно он возвращает вещи, которые взял. Может, сама судьба советует мне не спешить и хорошенько подумать, прежде чем что-то сказать? То есть написать. Неважно.
Я складываю и засовываю полное возмущения письмо в карман. Затем натягиваю перчатки и иду за газонокосилкой. Ненавижу находиться здесь, но за последние недели обнаружил: за работой думается неплохо. Так что буду работать. И думать.
А позже вернусь ответить на письмо.
– Джулс?
Я поднимаю глаза. Школьная столовая почти опустела. На меня выжидающе смотрит Роуэн.
– Что с тобой? – спрашивает она. – Звонок прозвенел пять минут назад. Я думала, мы встретимся у моего шкафчика.
Я заново складываю найденное утром измятое письмо, убираю его в рюкзак и рывком застегиваю молнию. Не знаю, когда он написал его, но, похоже, на той неделе. Бумага сморщилась, будто высохла, побывав под дождем, а дождь шел в прошлую субботу.
Впервые за долгое время я не пошла на кладбище в выходные. Я чувствую легкую досаду из-за того, что письмо пролежало там несколько дней. Праведный гнев парня уже, наверное, угас, а вот мой жжет грудь вновь разгоревшимся огнем.
Хорошо, что я пошла туда сегодня утром. По вечерам вторника работники кладбища косят траву и, скорее всего, выбросили бы письмо.
– Что ты там читала?
– Письмо.
Роуэн больше ни о чем не спрашивает. Она думает, что это письмо для моей мамы. И я не пере-убеждаю ее. Мне не нужно, чтобы меня считали еще более безумной, чем я кажусь.
Звенит второй звонок. Нужно пошевеливаться. Опоздаю еще раз, и меня оставят после уроков. Опять. Эта мысль подстегивает меня, и я спешу в класс. Не дай бог получить такое наказание. Провести целый час в кабинете, раздумывая над своим поведением? Когда тишина давит на уши и в голову лезет слишком много мыслей? Я не выдержу этого.
Роуэн несется бок о бок со мной. Наверное, хочет проводить меня на урок и уболтать учителя не выписывать мне замечание. Самой ей беспокоиться не о чем – учителя обожают ее. Сидя на первой парте, она ловит каждое их слово так, будто погибнет смертью храбрых, если не утолит жажду знаний. Роуэн из тех девчонок, которых одни любят, а другие ненавидят: утонченно красивая, готовая любого обласкать добрым словом, круглая отличница. Она была бы гораздо популярней, не будь такой идеальной. Я ей все время это твержу. Ну и если уж не кривить душой, то Роуэн была бы гораздо популярней, не води она дружбу с патологической неудачницей.
Обнаружив этим утром письмо, я подумала, что прочитаю его и разрыдаюсь. Но вместо этого я горю желанием найти паршивца и врезать ему. И с каждым новым прочтением это желание лишь возрастает:
Ярость приглушает тихо звучащую в глубине сознания мысль: а не прав ли он?
Коридоры пусты, что кажется невероятным. Где остальные прогульщики и оболтусы? Почему я всегда последняя? Удивительно, но я умудряюсь опоздать, даже находясь в самом здании школы. Да уж, вряд ли я превращусь в образцовую ученицу, заставь меня учитель писать на доске: «Я не Чарли Браун»[3].
