Тошнило ли меня из-за беременности или от страха, но я неделями не могла удерживать в желудке еду. Никогда я не была такой худой, как в те дни, и мать делала комплименты моей стройной фигуре. Папа щипал за плечи и говорил – ты выглядишь как маленькая птичка, как Одри, черт подери, Хепберн. Я носила пояс-корсет и свободные юбки, и никто не замечал моего вздутого живота.
Впрочем, плод пробыл там лишь несколько недель, так что и нечего было замечать.
Я не знала наверняка, чей это был ребенок, но предполагала, что он может быть от Брайана Гордона, специалиста по продажам, с которым я познакомилась в баре «Рубайят». Что важнее, у меня была визитка, которую я взяла из бумажника Брайана, пока он отлучался в туалет, чтобы знать, как с ним связаться, а вот денег на аборт не было.
В больницу я пойти не могла, хоть и знала, что мать Элинор сумела договориться о том, чтобы ее дочери сделали все легально, с одобрения медицинской коллегии; наверное, повлияло то, что ее брат работал хирургом в Юго-Западном медицинском центре. Элинор никогда об этом не говорила, но мы все знали.
Как-то я слышала об одной клинике в «Снайдер Плаза», где можно было сделать это за пятьсот долларов, туда я и собиралась сходить, только не было денег. Поэтому я позвонила Брайану Гордону и снова встретилась с ним в «Рубайяте» – место он предложил сам. Брайану нравился джаз, этим они были похожи с Дэвидом, о существовании которого я тогда еще не знала, – и он протянул мне конверт с наличными, на котором было напечатано «Техасские инструменты» и указан адрес его офиса, и попросил позвонить, как все будет сделано, чтобы он больше не волновался.
Я добралась до офисного здания, в котором располагалась клиника, – в тот, первый раз.
Зашла в помещение, и сидящая за столом девушка протянула мне анкету и спросила: «Вы к доктору Райану?» – как мне сказали, это была кодовая фраза, обозначающая ту самую процедуру. Пахло болезнью, на подоконнике валялась мертвая муха, и мне сразу расхотелось находиться в той полутемной комнате с закрытыми жалюзи, поэтому я отдала листок и ушла. Бродила кругами вокруг «Снайдер Плазы», мимо немецкого ресторана «Кьюби» и бургерной «У Джека», где сидели и смеялись над чем-то студенты Южного методистского в свитерах и лоферах, мимо пончиковой, химчистки и продуктового, мимо портняжной мастерской, хранилища для шуб и оптики, пока не добрела до ювелирного магазина де Граафа, куда и зашла.
Господин де Грааф был в магазине и помахал мне рукой – он меня знал. Он когда-то подгонял по размеру мой перстень выпускницы, а еще я всегда приходила сюда с мамой, когда она приносила бриллианты на чистку. Господин де Грааф наливал мне кофе с двумя кубиками сахара и позволял в одиночестве прогуливаться по магазину, заглядывая во все футляры, и подходил ко мне, только когда я окликала его, чтобы спросить о цене.
Однажды я наткнулась на футляр с золотыми украшениями, браслетами, серьгами и ожерельями, в форме животных; господин де Грааф сказал, что их изготовил один умелец из Нидерландов. Среди них была пара филигранных сережек-колец, каждая в форме растянувшегося зайца, чьи передние и задние лапы соприкасались у застежки. Зайцы были похожи на кроликов Уильяма Морриса – изображенных в средневековом стиле созданий, скачущих по цветочным и лесным обоям. Я их обожала.
Я расплатилась за серьги деньгами Брайана Гордона, а три оставшихся доллара потратила на бургер с картошкой в заведении «У Джека» и на такси до Тертл-Крик. Прошла еще неделя, прежде чем я поняла, что все осталось как есть и больше ждать нельзя, а денег на процедуру у меня нет.
Я рассказала все маме в «Знаках зодиака», потому что знала, что там она не станет кричать. Не то чтобы она хоть раз на меня кричала, но, бывало, била по лицу. Впрочем, за мэрилендскими крабовыми котлетами и томатным мартини, на глазах у остальных обедающих далласских дам, сделать этого она не могла.
Мама меня удивила. Я была уверена, что она скажет, что надо поговорить с дядей Хэлом, надо поговорить с папой – они решат, что со мной делать. Но вместо этого она сказала: «Тебе повезло, Тедди» и «Мы это исправим» и отвела меня на операцию в ту же клинику в «Снайдер Плазе», где пахло болезнью.
Она вошла со мной в комнату и подождала, пока я переоденусь в поношенную больничную рубашку в мелкий голубой горошек; тоньше ткани я еще не трогала. Казалось, что до меня рубашку тысячу раз надевали и стирали. Я не обманывала себя тем, что мама пошла со мной для поддержки; она была рядом, чтобы убедиться в том, что я доведу дело до конца.
– Тебе повезло, – снова сказала она мне перед тем, как меня положили под наркоз. – Не у всех есть выбор.
Единственной картиной, которая пришла мне на ум, была «Сатурн, пожирающий своего сына». Красная, уродливая. Меня усыпили какими-то лекарствами, и глаза застелило угольно-черной темнотой, как с картины Гойи.
