Он был немного пьян, судя по тому, как ему не сразу далась буква «р» в слове «устройство», и по резкому травяному запаху изо рта я поняла, что прозрачной жидкостью в его стакане была не вода, а джин. Обычно он не пил джин, я впервые видела его пьяным. Вообще-то я была рада видеть его в таком состоянии – никогда еще он так явно не давал понять, что ему не все равно, что его ранила, или по крайней мере встревожила, моя любовная связь с послом.
– Как штуковина? – спросила я, и Дэвид удивленно вздернул голову.
– Где ты об этом услышала? – спросил он, явно позабыв, что стоял рядом, когда атташе из ФРГ рассказывал о штуковинах во время нашего с Дэвидом первого совместного выхода в свет в Риме.
А потом, прежде чем я успела объяснить, сказал:
– Знаешь что? Неважно. Просто послушай: ты должна отнести его в посольство, Тедди. Ты должна записать на пленку, как Волк говорит, что заплатил тебе, чтобы ты решила проблему с фотографией, и признает, что у вас роман.
– Что? Зачем?
Слова застревали во рту, будто я только что проснулась. Это было слишком – ведь я хотела, чтобы все закончилось.
– Он совершил преступление, и мы поймаем его на этом.
– Преступление?
Единственным человеком, которого я считала виновным в преступлении, был Мауро. Я не разбиралась во всех тонкостях итальянских законов тогда и не разбираюсь сейчас, но знала, что в большинстве стран запрещено шантажировать людей. Возможно, я тоже совершила преступление, если выписывание недействительного чека считается. Пусть даже и сделала это ненамеренно – как часто бывало с моими преступлениями.
– Он откупился от тебя.
– Но это были его деньги, – сказала я, и Дэвид расстроенно выдохнул.
– Ну, может, и не преступление, я пока не уверен. Но мы точно можем использовать эту историю против него.
– Так, и что? – Я по-прежнему не хотела мириться с тем, что моя история еще не завершена. Что теперь передо мной стояла новая задача. – Значит, я иду к нему, сообщаю, что оплата прошла, и вынуждаю еще раз рассказать, что произошло, вот в эту коробочку?
– Примерно так, – сказал Дэвид, – только он должен сказать это в микрофон.
Он помахал одним из проводков, и я заметила на конце небольшой шарик.
Я надеялась, что Дэвид исправит все сам, пусть это и будет стоить мне моей свободы. Думала, что наконец смогу прервать свой танец, меня упрячут подальше и я наконец-то посплю. Одна мысль о том, что от меня ожидают чего-то еще, высасывала из меня силы.
Должно быть, я произнесла что-то подобное вслух, потому что Дэвид, и я не забуду этого никогда, сказал:
– О, после этого все закончится. Одно дело, и остальное уже не будет иметь значения. Никто и никогда не спросит тебя о русском и обо всех других мужчинах – мы зароем это все поглубже, если выполнишь единственную нашу просьбу.
Он знал.
Дэвид знал про Евгения и про остальных, знал, как я проводила множество безрассудных ночей, и, похоже, ему все же не было до этого дела.
Мой потрясенный вид и отвисшая челюсть не ускользнули от его внимания.
– Твой дядя наслышан о твоих маленьких слабостях, Тедди, – пояснил он. – Наверное, надо уточнить… – продолжил он, – что о них ему рассказал я.
Все началось с Евгения Ларина, объяснил он: они отслеживали его передвижения в первые несколько недель после его прибытия в Вашингтон в шестьдесят третьем, задолго до того, как его назначили в Рим, – у них были основания думать, что он заслуживает особого внимания. Одних семейных связей Евгения было достаточно, чтобы установить над ним круглосуточное наблюдение, поэтому люди Дэвида потратили на него несколько недель, пока не стало ясно, что бедняга именно тот, кем его назвал атташе из ФРГ, – шут гороховый, которому нашли непыльную работенку – сделали одолжение его отцу, а еще потому, что ни с чем другим он бы не справился.
Наблюдение сняли, но перед этим, к сожалению, всплыла одна любопытная деталь: в один из февральских вечеров шестьдесят третьего года Дэвид, тогда еще молодой и неопытный агент, заступил на дежурство и заметил женщину, идущую с Лариным в его номер.
Что-то подсказало Дэвиду копнуть глубже и посмотреть, не сгодится ли она на роль будущего информатора, и каково же было его удивление, когда он обнаружил, что эта наивная светловолосая красотка – племянница влиятельного сенатора, занимающего важные посты в различных комитетах.
В тот момент и начались преступления Дэвида, хотя мои, к сожалению, не закончились.
Вместо того чтобы обсудить все с остальными членами группы наблюдения или доложить начальству в ЦРУ, как он должен – и даже обязан – был сделать, Дэвид сразу пошел к сенатору. Как он и предполагал, сенатор был так благодарен за наводку, что взял Дэвида под свое крыло. Принял в свои ряды, что для такого человека, как Дэвид, было единственным способом перепрыгнуть несколько клеток на шахматной доске – или ступеней карьерной лестницы, как вам угодно.
