В какой-то момент, где-то около трех, я вспомнила о Беппо, которого не видела несколько дней. Я медленно спустилась по истертой каменной лестнице на улицу и села на ступеньку соседнего крыльца, но Беппо нигде не было видно. Банка с тунцом, которую я до этого здесь оставила, куда-то пропала; возможно, Дэвид ее выбросил, когда уходил на работу.
Не знаю почему, но впервые за последние день-два мне захотелось плакать. Беппо мог сбить один из этих полоумных римских автомобилистов, с ревом летающих по древнему городу, плюя на то, что эти улицы были построены за тысячи лет до изобретения автомобилей. А может, на него набросился другой кот: Беппо был мелким по сравнению с остальными. Мог вляпаться в драку с каким-нибудь бродячим котом побольше, более бывалым, и не пережить ее. Беппо был бойким, и мне всегда казалось, что у него как-то по-особенному блестят глаза; я легко могла представить, как он борется с кем-то, кто ему не по зубам.
Я сидела там и хотела расплакаться – и была уверена, что заплачу, но не смогла, просто дышала прерывисто и открыла еще одну банку с тунцом, которую принесла с собой, чтобы на всякий случай оставить у крыльца.
А потом он вдруг появился, пришлепал грязными лапками по сточной канаве и принялся тереться пушистой головой размером с яблочко о мое колено. И вроде бы нет ничего удивительного в том, что бездомный кот прибегает на звук открывающейся банки с тунцом, но для меня это много значило, и, как бы глупо это ни прозвучало, мне захотелось двигаться дальше. Сделать все, что потребуется, чтобы остаться на плаву, и неважно, насколько я устала, неважно, насколько сильно мне хотелось лечь и остаться там.
Наверное, странно получилось, что именно это стало причиной случившегося дальше.
Дэвид пришел домой в шесть, когда я все еще собиралась.
Я выбрала платье из уже имевшихся; оно не слишком подходило к кольчужной сумочке, но было единственным красивым платьем, которое я привезла из Далласа и еще ни разу не надевала. Синее плиссированное шифоновое коктейльное платье от Balmain с золотистыми бусинами вокруг ворота и рукавов. Пышное, ниспадающее складками и не слишком откровенное, что понравилось бы Дэвиду, если бы ему хоть что-то когда-то еще понравилось во мне. В завершение я надела пиджак с рукавом три четверти.
Сидя на пуфике перед зеркалом в ванной, я постаралась сделать самую высокую и пышную прическу, начесала волосы у корней и сбрызнула лаком. Мягкие и густые локоны цвета бледного золота или пшеницы спускались на плечи. Я взяла кисть для макияжа и слегка коснулась ее языком. Провела ею по пыльной поверхности теней бархатного коричневого цвета, который всегда напоминал мне кончики ушей сиамской кошки, – и нарисовала линию на веке, от одного уголка к другому. Закрасила. Приклеила ресницы.
– Хорошо выглядишь, медвежонок Тедди, – сказал Дэвид, входя в ванную с кожаным футляром и жемчужным ожерельем внутри.
– Спасибо, дорогой, – ответила я.
Прежде я никогда так не разговаривала, но вот… Мы вернулись к своим ролям. Я откинула голову и улыбалась ему, глядя на него снизу вверх.
А он наклонился и поцеловал меня в губы, так неожиданно, что я подпрыгнула на пуфике и напряглась, как испуганная кошка.
Он коснулся моих плеч, провел пальцем по ключице и впадинкам вокруг нее. Вниз, под воротник платья, подобрался к груди и накрыл ее ладонью. Прикосновение казалось странным и чужим. Впрочем, мое тело отреагировало так, как реагировало всегда, и я услышала за спиной выдох Дэвида. Словно это было все, чего он хотел. Почувствовать, как я откликнусь.
Я по-прежнему смотрела на него снизу вверх и думала, что сейчас он наклонится и снова меня поцелует, в этот раз уже крепче.
– Сколько еще? – спросил он вместо этого и резко, словно выдернул ее из грязной перчатки, убрал руку с моей груди. Отвел ладонь так, словно старался ни к чему не прикасаться, пока ее не отмоет.
– В смысле сколько тебе еще собираться, – добавил он, поправляя галстук. Дэвиду шел этот костюм; он всегда умел хорошо выглядеть.
– Пятнадцать минут, не больше, – сказала я. Оставалось совсем немного.
Он достал из футляра ожерелье и застегнул у меня на шее. Жемчуг был тяжелым, как ошейник. Сестрицыны ненастоящие жемчужины были легкими и холодными, жаль, тогда я не знала, как определить подделку. Подлинный жемчуг Bulgari был увесистым.
Образ – жемчужная нить, платье и кольчужная сумка – вышел не слишком удачным. Ничто не сочеталось между собой. Но мне нужны были эти вещи, эти своеобразные символы. Мое оружие и чары. Случайная подборка предметов, которые меня мучили.
Мы в тишине доехали до посольства и припарковались. У входа толпились папарацци, чему я не удивилась, но поняла, зачем они здесь, когда мы вошли в галерею на втором этаже и увидели, что вечеринка – которую планировалось посвятить моему дню рождения – уже в разгаре.
Марго оказалась права – все делалось не ради меня. Я думала, посол оказывает мне честь, но это была лишь запоздалая отговорка.
