Анна какое-то время молчала. Она посмотрела свои записи, перечитывая в спешке набросанные слова, подняла глаза на меня. Несколько раз проделав это, наконец спросила:
– Ты уверена, что хочешь этого, Тед?
– Уверена, – ответила я.
Анна с Мауро предлагали остаться с ними – переживали, что со мной будет, если я вернусь домой, – но я сказала, что хочу довести дело до конца. Нужно было спрятать все концы в воду, прежде чем я смогу бежать.
Например, дождаться прихода Арчи и его друзей.
Но прежде мы с Анной и Мауро отправились в Тестаччо, домой к Мауро, чтобы они занялись сбором доказательств. А когда спустя некоторое время я вышла от Мауро и последовала домой, чтобы подготовиться к встрече со своими инквизиторами, то сперва остановилась у горы черепков, древней свалки. Две тысячи лет назад римляне бросали здесь разбитую посуду, треснутые и расколотые амфоры наслаивались друг на друга в таком количестве, что сформировали гору. А на ней выросла трава, и теперь можно было забраться на вершину и легко позабыть о том, что у тебя под ногами отходы цивилизации.
В ту ночь стояла жара, и у холма больше никого не было. С трудом вскарабкавшись по неровной земле, я оказалась на вершине. Ночь была ясная, Луна казалась проколом в полотне неба, и я знала, что скоро отважные люди покинут Землю, чтобы пройтись по Луне; а еще знала, что скоро меня станут искать, поэтому простояла там еще пару секунд – на горе отбросов, куче мусора. Всех тех вещей, что вынесли на свалку, пока строился Рим. Всего, чем пользовались, пока оно не перестало быть полезным; всего, что в империи идет в расход. Горшков, крынок, кувшинов и блюд; наполовину высеченных Венер, так и оставшихся кусками разбитого дефектного мрамора.
Простыни тонкие, почти протертые, но в приятном смысле. Словно их стирали уже тысячу раз. Я просыпаюсь от тихого шума вентилятора, лениво крутящегося под потолком.
До меня здесь было множество людей, и каждый раз комнату отмывали, отбеливали и отскребали, подготавливая к следующим гостям. Каждую неделю за моими простынями приходит женщина. В наших местах не так много воды, чтобы стирать чаще, сказал мне управляющий.
В городке наверняка есть гостиницы и поприятнее – где получается найти воду для людей, отдающих деньги за проживание, – но здесь мне нравится больше. Здесь проще.
В моей постели нет мужчины. Вторая половина кровати заправлена, одеяло аккуратно разглажено на матрасе. И я не против.
Если честно, временами я скучаю по Дэвиду. Но сейчас я счастлива. Жизнь стала такой простой.
Я здесь уже долго, даже не веду счет дням. Просыпаюсь утром, когда уже не чувствую себя уставшей, и весь день занимаюсь тем, к чему лежит душа. Читаю книгу или журнал, хотя, когда до нас доезжают журналы, они обычно уже устаревают, да и редко какие бывают на английском. Или лежу на пляже, слушаю шум волн.
Иногда я хожу в город учить детишек из состоятельных семей английскому – платят немного, но мне вполне хватает. А еще я крепко сплю каждую ночь на этих застиранных простынях.
У меня нет ничего из моих вещей. Ни жемчуга от Bulgari, ни пеньюаров, ни шкафчика с лаками для ногтей с золотыми колпачками, ни коктейльных платьев, ни дизайнерских сумок.
Я сажусь в кровати, потягиваюсь, ставлю ноги на пол. Продремала весь вечер, и за окном уже темно. Поздно. Я мягко ступаю по слегка липкому линолеуму и выхожу в коридор. Надеваю сандалии и по лестнице спускаюсь в гостиничный сад.
«Сад» представляет собой клочок песка, пару пальм и несколько увядающих бугенвиллей. Три пластиковых стула составлены рядом, и я сажусь на один из них, а на другой кладу ноги. Достаю пачку сигарет, купленных в киоске в городе, и полупустую книжечку со спичками.
Одна из местных кошек выписывает восьмерку вокруг ножек моего стула; другая посапывает рядышком на песке.
А вдалеке, над осыпающимся каменным забором гостиницы, я вижу длинные вереницы контейнерных судов, плывущих в далекий порт. Они кажутся мне прекрасными. Мне нравятся их сияющие огни, плавно движущиеся вдоль горизонта, и то, что там, на судах, в ночную смену трудятся люди; что там есть кто-то, кто не спит вместе со мной. Наверняка они, как и я, находятся вдалеке от дома, может, у них, как и у меня, нет места, которое можно было бы назвать домом, и мне кажется, будто мы члены одной семьи, а значит, я никогда не одна, точно не здесь.
В тот вечер Дэвид вернулся домой, и мы провели ночь вместе.
Он не знал, что она была последней. Думал, что все разрешилось. Я не сказала ему о следователях, хотя понимала, что вскоре ему станет известно, что я им рассказала. Арчи, Реджи и Артур уже, наверное, начали копать под Дэвида. Деньги от сенатора, внутренняя слежка – подозреваю, что такие вещи его начальством не приветствуются.
Утром я приготовила Дэвиду кофе с тостом и помогла завязать галстук. Пожелала хорошего дня – он еще рассчитывал на то, что мы сможем притворяться, будто ничего не случилось.
