Весь день я паковала вещи, все свои вечерние платья и дизайнерскую обувь, а потом, когда начало садиться солнце и времени до прихода Дэвида осталось мало, вдруг поняла, что мне все это не нужно, взяла одну из сумок побольше и сложила в нее только самое необходимое.
Ожерелье тоже – его можно было продать, а мне рано или поздно пригодились бы эти деньги.
Я остановилась у крыльца покормить Беппо, а потом передумала и посадила его в корзину, которую стянула у зеленщиков ниже по улице. Он тут же свернулся в клубок, словно ждал этого момента. И совсем ни разу не пожаловался, хотя в тот вечер мы проделали неблизкий путь до Тестаччо.
Мауро открыл дверь в майке. Его освещал алый ореол завернутой в целлофан лампы. Его квартира больше не казалась мне адом. Там было тепло и красно, как в утробе, а женщины на стенах выглядели мягкими, округлыми и, несмотря на отсутствие голов, казались довольными.
Он позволил мне остаться на ночь, хотя не слишком был рад тому, что я принесла с собой уличного кота, а на следующий день приехала Анна с наличными – одна из бульварных газетенок купила статью и фотографию. И теперь мне хватало денег на то, чтобы снять номер в pensione[31], – хотя бы на пару дней, пока не переберусь подальше на побережье.
Под фальшивым именем я сняла номер в нескольких кварталах от Мауро. Дэвид, Артур Хильдебранд, Арчи, Реджи или Волк уже мало что могли сделать, чтобы мне помешать, но кое-что все же могли, и я понимала, что они будут меня искать.
Номер был точно таким, каким я представляла его в своих фантазиях. Пустой от всего, кроме нескольких моих вещей, с простой мебелью, слегка облупившейся краской на стенах. Солнце заглядывало в окно, и его косые лучи падали на кровать. Вдоль улицы росли деревья; я была довольна. Сидя с Беппо, я ждала дня, когда мой мир развалится на части.
В той маленькой комнатке я провела в ожидании все выходные, ела хлеб с сыром и пирожные с кислыми вишенками наверху – то, что приносил мне Мауро, – гладила Беппо, наблюдала за людьми из окна, читала журналы. И много спала. Мне все нравилось.
У Эдварда Хоппера есть картина «Утреннее солнце», одна из многих его работ, изображающих одиноких женщин в городских квартирах. На этой картине женщина сидит на краю кровати лицом к окну, за которым встает солнце, теплыми лучами очерчивая ее силуэт. Зрителю видно ее лицо, и можно подумать, что она выглядит задумчивой или одинокой. Но мне всегда казалось, что она полна надежд, ранним утром наблюдает за восходом солнца и, может быть, в кои-то веки не испытывает страха.
Все началось в понедельник утром. Мауро с порога протянул мне Gente, а ко вторнику мы уже оказались на обложке La Stampa: фотография – я в объятиях Волка, история о выстреле и намеки на аморальную голливудскую вечеринку, которая вышла из-под контроля.
К среде мы добрались до The New York Times, и вот тогда я позвонила маме. Папа сказал, что она не хочет со мной разговаривать, поэтому я просто сказала ему, что жива, все еще в Европе и домой в ближайшее время не собираюсь.
Я упаковала ожерелье, взяла корзинку с Беппо и двинулась в путь – поехала на юг, а оттуда дальше.
Моя история обсуждалась повсюду до двадцатого июля, когда человек впервые ступил на Луну, а после все на какое-то время стихло, по крайней мере до слушаний дела. Я почти не сомневаюсь в том, что меня искали, чтобы я дала показания или, может быть, лично явилась в суд – кто знает. Но не нашли, а может не так уж сильно старались. Подозреваю, что они не были готовы выслушать все то, что я могла им рассказать.
Так что пришлось потерпеть всего две недели, в которые я стала самым ненавистным человеком Америки. Причем даже не находясь в Америке, а потому, пока я продолжала свое путешествие вдоль побережья, держась подальше от крупных городов, все было более или менее спокойно.
Серьезные проблемы начались бы, будь я дома, в Далласе, или в Вашингтоне. Не сомневаюсь, что там выдумали множество разных способов назвать меня девушкой легкого поведения. Дядюшка Хэл отказывался говорить обо мне, когда репортеры преследовали его в коридорах Капитолия.
Поначалу было тяжело ощущать себя одной в целом мире, быть той, кого все ненавидят, но со временем – и даже довольно скоро – мне стало легче. Как нырять в бассейн зимой в Техасе: все их слова ранят тебя лишь на секунду, все равно что прокалывать уши или принимать лекарства.
Ожерелье Дэвида я продала и довольно долго жила на вырученные деньги. Свободная от вещей, больше не придавленная к земле всеми красивыми безделушками, которыми прежде выкладывала себе путь к могиле. Да, было бы символичнее выбросить жемчуг, или отправить обратно Дэвиду, или оставить на кровати в квартире на виа делла Скала, или даже отправить родителям в Даллас, но мне нужны были деньги. К тому же в каком-то смысле я его заслужила.
