Примерно пятнадцать, а может, тридцать секунд я наслаждалась этим чувством, прежде чем начала волноваться, потому что стала размышлять о том, что написали в моей брошюре, если она есть.
Естественно, правительство не могло не знать о Сестрице. О том, что с ней случилось. Хотя, возможно, дядя Хэл, как всегда, все замял.
Интересно, что еще им известно? Рассказали ли Дэвиду обо всех тех ночах в Далласе и Вашингтоне, когда я находилась не там, где мне было положено быть? Как глубоко копали те, кто составлял эти книжки?
Марго знала, что я училась в Южном методистском. Дэвид рассказал? Или на меня тоже имелось досье?
– Они есть на каждого гостя? – спросила я, стараясь говорить непринужденно. Тедди просто любопытно; ее восхищает работа мужа. Какая образцовая жена.
– Они? – переспросила Марго.
– Брошюры. Вы пишете лишь про особых гостей Волка или про всех?
Она рассмеялась, махнув на меня рукой:
– Тедди хочет знать, что написано в ее досье!
Дэвид помотал головой:
– Нет, Тедди, на тебя досье нет, если это тебя беспокоит.
– Вовсе нет, – ответила я, хотя не уверена, что он мне поверил.
– Да и что бы там было написано? – добавила Марго. Без всякого сомнения, имея в виду: «О тебе и сказать-то нечего». Грубо, но, с другой стороны, мне полегчало. Я бы с удовольствием стала человеком, которому нечего скрывать.
А потом Анна, вскинув брови, сказала:
– Хотя у русских, полагаю, такое досье есть.
– У… В смысле у русских?
– Это такой народ, живущий в Северной Европе, – усмехнулся Дэвид, – и в Азии.
– Не издевайся, Дэвид, – сказала Анна и, улыбнувшись мне, объяснила: – У них все на карандаше. Следят за всеми в посольстве и теми, кто даже отдаленно с ними связан. Посыльными, садовниками. У них наши имена и все, что они могут добыть через информаторов.
– Анна не знает, о чем говорит, – снисходительно произнес Дэвид, и она пожала плечами. А Дэвид обратился ко мне: – Не переживай. Это пустяки.
– Я и не переживаю, – солгала я.
– Говорю лишь то, о чем слышала, – сказала Анна. – Я слышала, что секретарша американского посольства в Берлине влюбилась в мужчину, который оказался агентом из ГДР. Он обманом получал от нее всякие документы. Судя по всему, они ведут список одиноких взрослых женщин. На что только люди не идут ради любви.
– Нам не следует это обсуждать, – сказал Дэвид и положил руку мне на плечо. – Правда, Тедди, тебе нечего бояться.
На мгновение, лишь на мгновение, я запаниковала – слова Анны пробудили в памяти какое-то воспоминание многолетней давности, но оно не успело выплыть на поверхность: сейчас у меня были более важные поводы для беспокойства, например, показать Дэвиду, что я могла бы стать женой из гипотетического описания Марго, поклонницей садоводства, любящей матерью двоих ребятишек и хозяйкой лабрадора.
Сейчас я понимаю, что тогда мне стоило обратить больше внимания на слова Анны и на воспоминание, которое они во мне всколыхнули. Это бы уберегло меня от последующих огорчений. Но в тот момент я думала лишь о том, что не слышала ничего печальнее. И я говорю не об обмане женщины и не о разглашении государственных тайн. А о том, что где-то кто-то – я представила кого-нибудь вроде Дэвида или Марго – сидит в кабинете и составляет список одиноких людей. Мысль об этом почти разбила мне сердце.
– Так что, – Марго, подняв бровь, взглянула на Дэвида, – вы останетесь после ужина?
– О, нет, это невозможно, – сказал он и сжал мою ладонь. – Мы с Тедди уедем так рано, как позволят правила приличия.
– Почему? – спросила я. – Что будет после ужина?
– Приемы у посла славятся тем, – ответила Анна, – что… с продолжением вечера пафос постепенно спадает. Лично мне нравится, когда все немного расслабляются.
– Потому что тебе по должности не положено здесь быть, – заметил Дэвид.
– Разве?
Со временем я поняла, что Анна не скупилась на колкости. Она всегда находилась с ответом.
В следующий час я познакомилась еще с несколькими коллегами Дэвида, однако он не выводил меня из оранжереи, пока не объявили ужин. Когда мы беседовали, до меня доносились отдаленный смех и гомон из другой части резиденции и с улицы – через распахнутые французские окна, – но хозяина и хозяйки нигде видно не было, а Дэвид не спешил идти на звуки веселья. Хорошо хоть, что между гостями ходили официанты с бутылками шампанского, и я каждый раз позволяла им освежить содержимое моего бокала. Дэвид, кажется, этого не замечал; если бы обратил внимание, то наверняка сказал бы что-нибудь между третьим и четвертым бокалом. Но он стоял в компании других сотрудников посольства и, повернувшись ко мне спиной, обсуждал с ними положение дел в Берлине.
Дела – мои, а не этой чертовой Берлинской стены – не слишком наладились, когда мы наконец заняли свои места за столом. На ужине присутствовали несколько десятков гостей, и нас усадили так далеко от главного стола, что мне не удавалось даже разглядеть Ага-хана и его невесту, и это очень меня расстраивало, ведь я умирала от желания увидеть, в чем она пришла. Волка и его жену тоже с моего места видно не было, но встать из-за стола и пялиться было бы невежливо.
