Естественно, с одной стороны, я была согласна с такой оценкой, но, с другой – мне хотелось заступиться за Дэвида, моего Дэвида, который хоть и критиковал меня, хоть и часто отсутствовал, но, как мне казалось, иногда все же нуждался в защите. Мой Дэвид, который робко попытался высмеять меня на первом свидании, и уже тогда я понимала, что он сделал это потому, что был уязвлен моим опозданием и тем, что не дотягивает до высокого положения моей семьи. В нем сидела обида: Дэвид рос в бедности, первый в семье поступил в колледж и прокладывал себе дорогу среди выпускников Лиги Плюща и чиновничьих отпрысков и добился успехов исключительно благодаря острому уму, а не дружбе с нужными людьми и подхалимству; если уж на то пошло, я бы сказала, что он продвинулся так далеко не благодаря своим личностным качествам, а вопреки им.
Были и другие обстоятельства: отец выпивал, мать ушла, когда Дэвид был еще малышом. Разные причины, по которым человек может стать таким, как Дэвид.
А теперь я поступила с ним непростительно, с моим бедным Дэвидом, который так переживал, что отнял у меня нечто ценное в нашу первую ночь, и решил, что единственным способом искупить вину будет предложение руки и сердца. Он так старался обо мне позаботиться, хоть со мной и сложно. Так старался меня полюбить, пусть это и не давалось ему легко, и чем я ему отплатила?
Теперь-то я знаю, что с самого начала недооценивала Дэвида, но в тот день в Новом крыле я представляла, как он в одиночестве сидит в консульстве США в Милане, потной рукой поправляет очки на носу, а другой листает скучную торговую документацию, пока в Риме его начальник, знаменитый актер, пытается соблазнить его жену. Я представила его робкую, искреннюю улыбку, когда он вернется домой в понедельник, как только я все исправлю, и в квартире его будет ждать лишь его прекрасная жена накануне своего дня рождения. Эту нежную, искреннюю улыбку я так жаждала увидеть – улыбку, которая появлялась на его лице время от времени, в последнее время все чаще, когда он возвращался из поездки или поздно приходил с работы, а я его встречала. Я представила его мягкие розовые уши и изумленное выражение лица, которое он иногда делал в дорогих ресторанах.
Однажды в «Золотом петухе» он случайно заказал к основному блюду десертное вино, а сомелье был слишком вежлив, чтобы переспросить, уверен ли он в своем выборе. Мы были с Барб и Джимом, и Барб рассмеялась и пошутила, что Дэвид – сладкоежка, и мне захотелось поцеловать его прямо там, в обеденном зале с красными обоями на старинной вилле кардинала, когда его щеки и уши порозовели от смущения и злости.
Я не выдержала и зарыдала.
– О господи, – произнес Волк и отпустил мои руки. – Ладно. Не трогаю.
Я не могла говорить. Фотография прожигала дыру у меня в сумке. Я представила, как от нее поднимается грибовидное облако; исходит зловещее фиолетовое сияние. Я схватила сумку со стола, где оставила до этого, достала фотографию и протянула ему. Я не знала, что еще делать, но больше не хотела, чтобы она принадлежала мне.
– И на что я смотрю? Романтично, конечно. Но зачем…
Я указала ему на лица, и Волк резко выдохнул через нос.
– Сукин сын.
До этого момента у меня еще теплилась надежда, что он взглянет на снимок и скажет: «Кто это?» или «Тут ничего нет». Когда я протянула ему фотографию, мне еще казалось возможным, что я раздула из мухи слона или вообще все придумала.
Я надеялась хотя бы на то, что он увидит фотографию и сразу поймет, что делать. Такой опытный политик и кинозвезда старой закалки наверняка не раз попадал в передряги. Мне хотелось, чтобы это стало его проблемой, чтобы он все исправил. Но Волк был расстроен, а значит, было из-за чего расстраиваться, более того, он был в гневе.
– Тедди, где ты ее взяла?
Он говорил медленно, как с ребенком или с человеком, который не слишком хорошо понимал язык.
– У фотографа, которого ты нанимал для вечеринки. Он снял нас в саду. Я заметила его, но ты уже ушел.
Последние слова прозвучали как обвинение – как и задумывалось.
– Но как она попала к тебе? Откуда у тебя фотография, которую сделал он?
Голос Волка звучал спокойно, но я понимала, что к чему. Он осторожничал, чтобы собрать информацию, решал, как отреагировать. В моей семье никто не повышал голоса, в этом не было нужды.
– Я проследила за ним до дома.
– Проследила? Одна ночью пошла домой к незнакомому мужчине? О чем ты думала?
Я терпеть не могла этот вопрос. Как будто я понимала, что делаю, прежде чем сделать это, а когда понимала – не то чтобы это хоть раз меня остановило. Бóльшую часть времени я не думала. Я убегала. Пряталась.
– Я пыталась все исправить, – ответила я. – И могу это сделать. Мы можем. Ему просто нужны деньги, тогда он отдаст негативы, мы их уничтожим, и все будет хорошо.
– И пока ты что-то там себе думала, – продолжил Волк, будто и не слышал моих слов, – тебе ни на секунду не пришло в голову, что, возможно –
