Дядя Хэл вел грязную игру и гордился этим. Однажды моя одноклассница сказала, что отец сказал ей, будто Хэл не может и шагу ступить, чтобы в кого-нибудь не плюнуть, и когда я спросила об этом Хэла, он рассмеялся.
Смеялся он и над Стромом Термондом, когда тот своим многочасовым выступлением тормозил принятие закона о гражданских правах в пятьдесят седьмом. «Вот болван, что на уме, то и на языке», – сказал Хэл. Он никогда открыто не говорил, что думает по поводу расовой сегрегации, да и вообще чего-либо, но потом, когда закон приняли – хоть Хэл и тихо проголосовал против, – у пастора Карсона откуда-то появились новенькие часы, которые блестели на его руке, пока он рассказывал прихожанам Первой баптистской церкви, что конец близится, а главному редактору Dallas Morning News посчастливилось приобрести новый дом спустя неделю после публикации колонки, в которой он заявил, что государство переходит границы дозволенного.
Хэл не приехал на встречу с Линдоном Джонсоном в Далласе в рамках его кампании шестидесятого года, зато многие люди, получающие зарплату в организациях дядюшки, пришли туда с плакатами о том, что Джонсон продал душу дьяволу. Не думаю, что Хэл имел отношение к убийству Кеннеди, хотя я бы не удивилась. Он терпеть не мог Джека и его брата Роберта и наотрез отказывался верить слухам об отношениях Кеннеди с Мэрилин Монро: «С такой женщиной, как она? Да этот мальчишка понятия не имеет, как с ними обращаться».
В пятьдесят восьмом юрист-либерал по имени Джордж Пауэлл составил достойную конкуренцию Хэлу в борьбе за место в сенате – с каждым годом число демократов все увеличивалось, – а потом по городу вдруг поползли слухи о любовных похождениях Пауэлла.
Вероятно, он ни дня в своей жизни не изменял, все знали, что жена ни во что его не ставила, но пошли разговоры о том, что Пауэлла видели в частном клубе «Петролеум» с рыжей стюардессой из авиакомпании «Брэнифф» и вел он себя излишне дружелюбно для женатого мужчины.
Я знала ту рыжую – это была одна из девиц Хэла. Позже она вышла за пластического хирурга, работающего в районе Нокс, и въехала в дуплекс в Хайленд-парке; насколько я знаю, она до сих пор живет там с двумя рыжими детьми, а вот хирург, кажется, сбежал к медсестре помоложе.
Как только паника отступила, я поняла, что фотография Мауро никак не могла оказаться в сегодняшней газете, – ведь она была проявлена всего несколько часов назад. Хмурое лицо Хэла на странице означало отсрочку моей казни, и я впилась ногтями в ладони, произнесла короткую молитву и снова настроилась на то, чтобы все исправить. Насколько это возможно, делать вид, что все легко и просто, пока не отдам Мауро деньги и все на самом деле не станет легко и просто, и тогда Дэвид не вернется в грязную квартиру, а я никогда-никогда больше не сделаю ничего, что позволит хоть на секунду усомниться в моем достоинстве, – ничего такого, решила я, чего я бы сама не желала показать всему миру.
Я и прежде приносила похожие клятвы, но в этот раз, когда мне грозило нечто большее, чем просто недовольство Дэвида по поводу бездумных трат, я была настроена решительно. Настолько, что зашла в женский туалет и приняла еще одну таблетку, просто чтобы держаться довольно бодро и непринужденно, пока буду разбираться со своей проблемой.
Снова пройдя мимо Джорджа, я спросила, дочитал ли он газету, и он ответил: «Конечно, вот». Я взяла ее и пролистала по пути в Новое крыло, просто на всякий случай. Но там ничего не было, ни одной моей фотографии, лишь хмурый дядя Хэл и, если судить по снимку и заголовку со словом
Проходя мимо зала пойндекстеров, я улыбнулась сидящим там мужчинам. Меня проигнорировали.
Я прошла дальше по коридору и открыла ключом дверь в кабинет 33-Б, мою пещеру чудес, коробок со старыми документами и брошенной офисной мебелью. Оказавшись внутри, я не знала, чем себя занять; хотела просто посидеть и подождать, поддаться собственным мыслям. Понимала, что точно не смогу сосредоточиться на работе.
Все равно кабинет был захламлен – повсюду стопки документов и книг, которые росли с каждым днем по мере того, как различные библиотеки и музеи Италии отвечали на мои запросы, и, хотя за первые письма я бралась с жадным удовольствием, со временем стало сложно следить за всей поступающей информацией. У меня были каталоги подарков, полученных каждым римским кардиналом начиная с семнадцатого века; перечни предметов искусства из коллекций первых итальянских семей. Рано или поздно мне пришлось бы сесть и изучить каждую страницу, поискать упоминания экспонатов из посольства, но времени на это постоянно не хватало. Не то чтобы я не хотела выполнять эту работу или мне было неинтересно узнать ответы – даже не знаю, почему так происходило.
