Обрезанные розы я поместила в кувшин с водой из-под крана и оставила на обеденном столе, после чего отправилась в спальню.
Я просидела там больше двух часов, чувствуя себя на удивление спокойно. Теперь от меня ничего не зависело. Все было кончено.
Я искупалась и сняла макияж. Вымыла и высушила волосы. Нанесла свежую тушь и коралловую помаду, как у женщины с портрета в музее Барберини. Совершенной, застывшей женщины, которой я на мгновение наивно понадеялась стать. Прежде чем вспомнила, кто я на самом деле; кем была всегда.
Я с ранних лет знала, что со мной что-то не то. Никто не говорил мне этого напрямую, но я чувствовала. Когда они наблюдали за тем, как я ем, когда мать прятала от меня сладости, по тому, в какой манере она говорила об этом – обо мне. Я слышала, как она делилась с дядей Хэлом переживаниями о том, что я не умею останавливаться и что это отвратительная черта для женщины. Она причитала, что я нарвусь на неприятности.
На мой тринадцатый день рождения одноклассница подарила мне коробку конфет, и они заперли их в кладовке.
– У нас и так достаточно поросят, – сказала мать, имея в виду свиней, которых мы незадолго до этого стали разводить на ранчо.
Но я сумела вскрыть замок и съела все конфеты сразу, сидя там же на полу между банками с томатами и мешками муки, потом прибрала за собой весь мусор. Не знаю, на что я надеялась, – искренне верила, что никто не заметит, или рассчитывала, что они обнаружат пропажу и просто пожмут плечами и решат, что после драки кулаками не машут.
Мой праздник живота в кладовке случился в субботу вечером, и я помню, как следующим утром сидела в церкви, подпевала хору, исполняющему гимн «Господь, ты сам меня ведешь», и ни капельки не стыдилась, лишь была рада тому, что не попалась. До середины песни, пока не ощутила вдруг тянущую боль внизу живота и не поняла, что Бог наказывает меня за воровство. За ложь. Я сидела в поту до конца службы, с каждым новым спазмом и уколом чувствуя, что получаю по заслугам. Мне стало плохо из-за моей нечестной добычи – в этом я не сомневалась.
Уже дома, в ванной, я обнаружила на нижнем белье пятна цвета ржавчины и поняла, что произошло. Сестрица рассказывала мне об этом, объясняла, чего ждать, и убеждала, что это совсем не страшно, но в тот момент она была в Швейцарии, так что я пошла к матери. Мама вручила мне стопку гигиенических прокладок и показала, как ими пользоваться, и в тот вечер после стирки пришла ко мне в комнату с моими трусами, чтобы продемонстрировать, что кровь отстиралась не до конца и оставила бледно-коричневое пятно на белом хлопке.
– Мальчики начнут лезть к тебе, – сказала она, – теперь, когда ты женщина, но знай, что, когда ты отдаешься им, остается пятно. И посмотри, какое уродливое. Согласись, мужчина скорее захочет взять замуж чистую девушку.
Мне почти всегда удавалось удерживать себя от того, чтобы заполучить желаемое. Я ходила по струнке, но не потому, что мне нравилась дисциплина, а потому, что я боялась того, что будет, если ее не придерживаться. Я вечно сбрасывала вес – пила кофе, иногда с крекером, и съедала, скажем, небольшую порцию куриного бульона, по крайней мере на людях; поднималась в четыре утра, чтобы к семи уже сидеть на кухне в полном великолепии; носила длинные платья со свитерами, чтобы спрятать свое тело; мылась каждый день, ну почти, часами либо смывала косметику, либо красилась по новой, мыла волосы, сушила и укладывала, завивала горячими щипцами, обжигающими уши, шею и голову. Следила за языком, потому что знала, что все, что я скажу, учтется и запомнится. Была чистенькой, хорошей и благоразумной, по крайней мере притворялась такой.
Когда Дэвид наконец позволил мне выйти из спальни, он повел меня к кухонному столу. Розы с ампутированными стеблями стояли в вазе там, где я их оставила, но еще на столе лежала плоская жемчужно-серая коробочка, похожая на кассетный диктофон, и моток проводов.
– Тедди, садись, – сказал Дэвид.
Я не спросила его об устройстве. О проводах. Даже если бы он мастерил бомбу, на тот момент мне уже было все равно. На ум пришла воображаемая анархистка – любовница Дэвида. Я завидовала ей – Елене, так я ее звала, – не потому, что Дэвид уделял ей внимание, которого жаждала я, а потому, что если она существовала, то ее жизнь явно была наполнена смыслом, раз она до поздней ночи трудилась над листовками и раскладывала по конвертам взрывные устройства в уверенности, что единственный способ сделать мир лучше – создать больше хаоса.
– Это, – сказал Дэвид, беря металлическую коробочку и поднося к моему лицу, чтобы я смогла получше рассмотреть, – записывающее устройство.
