Тедди с фотографии не была идеальной женщиной, как полагалось; ее запечатлели в движении. Figura serpentinata[26], сладострастно изогнувшаяся, подобно змее, пойманное на пленку телодвижение женщины, теряющей над собой контроль. Мне захотелось спрятать снимок из чувства несправедливости – ведь на нем изображена неправда. Когда делали эту фотографию, нас с Волком не связывал никакой роман, так что я не была той Тедди с пленки – или по крайней мере старалась ею не быть.
Но, сидя в гостиной с Мауро и Дэвидом и снова разглядывая снимок, я вдруг поняла, что все так и есть, абсолютно все, и что передо мной единственная моя правдивая фотография.
Может, действительно позволить Мауро продать ее? Пусть мир узрит меня настоящую. Ведь, говорят, быть честной хорошо. В церкви нас учат не лгать. Я снова начала представлять, как Мауро публикует мою фотографию, но теперь было слишком поздно, ведь Дэвид все узнал и не допустил бы этого.
Я села рядом с Мауро, держа фотографию в одной руке и кружку с кофе в другой. Внимательно посмотрела на Дэвида. Губы отказывались шевелиться и выпускать слова. Впрочем, это было не страшно. Все уже случилось. Больше не нужно было лгать или вспоминать придуманные мной отмазки, которыми я бы воспользовалась, если бы они не вылетели у меня из головы; если бы у меня с самого начала так явно не тряслись руки, не было бы темных кругов под глазами; если бы я не сжимала челюсти, чтобы не стучать зубами.
Не помню, что именно говорилось от моего имени, помню только, что Мауро рассказал Дэвиду все, по крайней мере из того, что знал сам. Было странно слушать со стороны о том, как я провела последние несколько дней, от начала и до конца. Однако Мауро было известно не все – он не знал о деньгах Волка и о том, чего они мне стоили. Не знал о Евгении Ларине. По его представлениям, я все это время действовала самостоятельно. О, какой женщиной я была бы, будь это так!
Дэвид не спросил меня о любовной связи, а я не стала уверять его, что ее не было, ведь в конечном счете все случилось.
– И ты думала, я не замечу, Тедди? Пропажу пятнадцати тысяч долларов?
– Волк собирался перевести их обратно, – заговорила я впервые за долгое время. – Он позвонил и попросил кого-то взять их из неучтенки, сказал, что до конца недели их зачислят на счет и ты ничего не заметишь, но чек не приняли.
– Не могли бы вы нас оставить? – обратился Дэвид к Мауро, не глядя на меня. – Мне нужно поговорить с женой.
Мауро замялся, а Дэвид протянул руку.
– И пожалуйста, оставьте фотографию. Не волнуйтесь, вы получите свои деньги. Я с вами свяжусь.
Судя по всему, Мауро поверил. Любой бы поверил, Дэвид держался очень спокойно и сдержанно. Мауро вложил фотографию в раскрытую ладонь Дэвида и встал, чтобы уйти. Он остановился на секунду, пытаясь поймать мой взгляд, но я смотрела на свои длинные розовые ногти.
– In bocca al lupo[27], Тедди, – сказал он. – Coraggio[28].
Мужчины всегда велели мне быть смелой.
Дверь за Мауро закрылась, и некоторое время мы с Дэвидом сидели в тишине.
А потом он попросил рассказать ему все, и я рассказала, хотя, конечно, не совсем все – всего я не открывала ни одной живой душе, но ему рассказала достаточно.
Я залепетала о том, как все было, рассказала свою версию событий, почти полностью сбросив с себя груз этой истории, и наконец испытала облегчение, наблюдая за тем, как этот груз ложится на плечи Дэвида. Мне становилось легче по мере того, как он все больше врастал в диван.
Но это я, конечно, приукрашиваю – он, как и обычно, сидел, почти не шевелясь. С непроницаемым лицом. Единственным, что его выдавало, были слегка опустившиеся плечи, которые, возможно, выглядели так и раньше, а еще покрасневшие щеки и уши, что тоже было не редкостью.
– Мы можем все исправить, – сказал он, когда мои бормотания перетекли в стыдливую робкую тишину.
Я больше этого не хотела. Все силы иссякли. Хотелось спать. Хотелось, чтобы мозг перестал трудиться. Это был единственный раз, когда я позавидовала Сестрице. Подумала, что, может, не так это и плохо – больше не знать.
Я не хотела ничего исправлять и не считала, что стоит делать это теперь, когда я уже решила сдаться добровольно, но Дэвид заставил меня еще раз прокрутить в голове все произошедшее.
– Посол сказал, что перевел деньги? И откуда, говоришь, он их взял?
Когда я повторила слова Волка: «Пятнадцать из неучтенки», Дэвид просидел в тишине по меньшей мере минуту, прежде чем сказал скорее себе, чем мне:
– Хорошо. Мы определенно можем все исправить. – А потом: – Мне нужно сделать несколько звонков.
Он встал и направился в кухню, потом обернулся, словно только сейчас вспомнил обо мне, и произнес:
– Жди в спальне.
Я кивнула, но сперва забрала розы со столика в прихожей, где их оставил Дэвид. Свежие цветы алого цвета с нежными лепестками. Я отнесла их на кухню и обрезала стебли по диагонали хлебным ножом с зубчиками. Вроде бы так они лучше впитывают воду. На стеблях были шипы, но я действовала осторожно, даже ни разу не укололась.
