И когда начинали в четыре руки наши музыканты, словно таяло осуждающее выражение ее лица. Вера Николаевна казалась теперь застенчивой, нежной, даже умной. Она слушала музыку не как общественница разглагольствует, а как «ангел Богу предстоит». Дмитрий Константинович высок, худ, выражение глаз серьезное, несколько странное, — у него что‑то неладное со зрением от переутомления. Говорит несколько косноязычно, как Василий Алексеевич Соколов, учитель математики в нашем реальном училище в Майкопе. Отец лучшего моего друга Юрки Соколова. Не то картавит, не то не выговаривает нескольких букв. И мне чудится, что это не единственное сходство с Соколовыми у Фаддеевых. Есть прелестное явление природы — талантливая и уравновешенная русская семья. Если бы не вызывающая ярость агрессивная простоватость Веры Николаевны, то целый ряд признаков этого явления ощущался бы ясней. Фаддеев ни разу за все пять лет нашего знакомства не сфальшивил. Все, что он говорил, соответствовало его мыслям, его представлению или ощущению. Я не могу себе представить, что он изображает профессора, видит себя со стороны и любуется: «Я декан! Ай да я! Я выдающийся. Мы, ученые!..» и тому подобное. От врожденного отсутствия позы он, как таковой, стоит против предмета и смотрит на него не с условной, а с естественной точки зрения, без посредников. Поэтому об искусстве он тоже всегда говорит интересно. Или не говорит. Не притворяется.
Вера Николаевна, несмотря на то, что вечно я раздражаюсь, слушая ее — у нее не умозаключения, а приговоры, — чем‑то и внушает уважение. Хотя бы душевной свежестью. Вечная студентка. Она основной двигатель семьи. И гараж построен благодаря ее энергии. И достраивается дача в Комарове. Она ведет дом. Детей их я знаю мало, но впечатление они производят хорошее. И такие резко ограниченные характеры, как у Веры Николаевны, необходимы для того, чтобы быть хорошей воспитательницей. Одеваются муж и жена не то чтобы небрежно, а не придавая этому значения. Свойство среды. И хорошие спортсмены — гребут, гоняют на велосипедах, путешествуют.
Ханзель и Гурецкая.[0] Он красив, но вял, она некрасива, но полна жизни той самой, что вызывает свертывание молока, гниение. С той разницей, что бактерии невинны, бессознательно разлагают среду, в которой живут, Гурецкая же полна неистовой злобы. И нет на нее пенициллина. Держится до того уверенно и победительно, что многие искренне верят, что она хорошенькая. Дурнушки, которые держатся как хорошенькие, явление частое и скорее положительное. Но Гурецкая зла, разъедающе зла и, вероятно, от этого кожа ее лица кажется обожженной, словно ей плеснули кипятком в лицо. На самом же деле кипяток клокочет внутри неё самой. Я имел несчастье наблюдать, как она и заряженный ею вялый Ханзель разъедали, как и подобает патогенным бактериям, тот самый организм, в который их занесло. Ханзель, при всей своей вялости, отличный проводник именно злых сил. Противоположного явления не наблюдалось. На доброе, при всей своей вялости, не поддавался. Она бешено ненавидела Акимова, а заодно и весь Театр комедии. По их словам, приглашали их и в Вахтанговский театр и в Камерный и еще там куда- то, но по загадочным причинам оставались они в Комедии. В 49 году Акимов, не без их участия, точнее, в результате долгой, подтачивающей работы Ханзеля, Гурецкой и тех, кого удалось им настроить, мобилизовать, одурманить, был снят с работы. И театр остался без руководителя. И, как это вечно бывает, царь зла отказался платить тем, кто продал ему душу. А театр стал умирать, угрожая своей гибелью убийцам. Вечная судьба патогенных бактерий. Но те погибают с убитым ими организмом, ничего не понимая. Ханзель же и Гурецкая опомнились, перегруппировали силы и двинулись в бой за Акимова, присоединились к его друзьям. Прошло семь лет. Акимов вернулся в театр. Постаревший коллектив, все это время питавшийся от корней, пытается ожить. Постаревший и подурневший Ханзель, еще более, будто граната, исполненная сил Гурецкая ничего не выиграли ни от падения, ни от возвращения Акимова. Теперь мне придется портить схему: в Гурецкой есть привлекательные стороны! Не смею скрыть. Первая — страстная любовь к своему делу.
