Зазвенел колокольчик, о начале перемены. Еще через минуту под звуки детского смеха и разноцветные брызги радуги княжне Володимерской был официально представлен граф Карельский, чрезвычайный и уполномоченный посол Густава Третьего Шлезвиг-Голштейн-Готорпского, короля Швеции и герцога Финляндии.
Нашим преимуществом была выгодная позиция на холме, кроме того, у нас было некоторое число ружей; каждый мог выстрелить два-три раза. С другой стороны, капал дождь, мешавший стрелять и дававший преимущество, напротив, разбойникам, у которых было мало ружей, зато они были обвешаны с ног до головы саблями, кинжалами и пистолетами; некоторые потом держали ножи даже в зубах; нам нельзя было допускать их к ближнему бою.
Местные женщины перезаряжали мушкеты; мне помогала Каля. Дорогу, ведущую в деревню, перегородили баррикадой – деревья, бочки, мешки с песком и длинные железные цепи, скрепляющие наиболее слабые и хлипкие части.
– Вот, возьми, – Мартен протянул мне ружье. – Ты стрелять-то умеешь?
– Учился…
Кирджали долго сновали вокруг деревни, стреляли по баррикаде, сквернословили, но в атаку идти не решались. Я спрятался под навесом, сел на бочку и стал заряжать мушкет, как учил меня когда-то секунд-майор Балакирев: поставить на полувзвод, открыть полку, откусить патрон, насыпать пороху на полку, потом в дуло.
– Каково ты мыслишь, – сказала Каля, тоже заряжая свой черный пистолет, – вернешься ли ты домой, к своей булке?
Булка по-болгарски значит невеста. Я отрицательно покачал головой, Каля вздохнула.
– То есть нет, – пояснил я, вспомнив, что болгары, наоборот, кивают головой в таких случаях. – Моя невеста не дождалась меня и выскочила замуж за другого…
– Откуда знаешь това? – засомневалась Каля. – Може твои видения лживы?
Я опять покачал головой, а потом спохватился и закивал.
– Жаль, – сказала Каля. – Так не треба. Треба, чтобы в конце книжки побеждала любовь. У меня есть едина книжка на грецком, Еротокритос[278]. У грецкого царя Ираклия не было детей. Наконец, царица родила ему дщерь, Аретусу. Еротокрит влюбився в дщерь и стал нощью петь любовные песни под окнами. Аретуса тоже влюбився в неизвестнаго певица. Царь устроил рыцарский турнир, в кой-то Еротокрит побеждал. Но царь разгневался и изгнал его из Греции. Аретуса междувременно открых стихи и догадалась, кое-то и есть нощен певец. А после в Грецию напали враги. Еротокрит вернулся, победил врагов и оженился на Аретусе…
Я подумал, что книжка оказалась у Кали оттуда же, откуда подзорная труба и пистолет, наверное, из сумки какого-нибудь убитого грека или венецианца.
– А моя любимая книжка, – угрюмо проговорил я, забивая пыж и пулю шомполом в дуло, – про Астрею и Селадона… Пастух Селадон влюбился в прекрасную пастушку Астрею, а она увидела, как он танцует с другой и решила, что он ей изменил. Селадон с горя бросился в реку, но не утонул…
Я подумал, что хотел бы сидеть вот так на бочке всю жизнь и обсуждать любезные романы, но как раз в эту минуту разбойники пошли нас убивать.
– Ждать! – приказал Мартен, наблюдая, как кирджали толпою быстро карабкаются по склону. – Ждать! Огнь!
Дружный залп оставил на зеленой траве до пяти или шести человек; остальные продолжали бежать. Я тоже выстрелил; к моему удивлению, человек, в которого я метился, упал.
– Огнь!
Кирджали облепили баррикаду, словно рахметовские мухи – аглицкий пудинг. Один разбойник влез на самую верхушку и с криком прыгнул в мою сторону. Я ударил его дубинкой; разбойник выхватил у меня дубинку, замахнулся ею на меня и вдруг упал бездыханно, схватившись за сердце. Я обернулся – прямо за мною стояла Каля с дымящимся еще пистолетом в руках.
Завязалась рукопашная.
– Уходите! – закричал Мартен. – Отступайте в село!
Я схватил Калю за руку и побежал наверх. Отсюда, с вершины холма, поле боя казалось какою-то ярмаркой; будто ухарь-купец разбросал по дороге свои товары, яркие ткани и сундуки. Я остановился.
– Всё кончено, – сказал я. – Посмотри. Твой отец скоро погибнет, защищая нас. Твои единоверцы будут убиты и растерзаны разбойниками, а твоя судьба… я даже боюсь себе ее представить…
– И каково же ты предлагаешь? – испуганно сказала Каля, прижимаясь ко мне. – Вера не разрешает нам самоубие…[279]
