Я, вообще, против людей подобного склада. Такие, как она, подобны бывшему пирату на борту корабля; он будет вечно и беспричинно роптать, пока не устроит бунт и не свергнет капитана, только затем, чтобы направить корабль на злое, разбойничье дело. Да, такие люди отчаянны и нередко полезны в бою. Но если они и делают что-то, они делают это не для общего блага, а лишь для того чтобы потом говорить: это же я сделал, посмотрите, дайте мне повышенное жалованье, дайте мне орден, дайте мне… Настоящий джентльмен никогда не будет вести себя так, нет; есть правила, которым нужно следовать; есть закон, единый и великий для всех живых существ. Этот закон гласит, что ты должен делать только то, что выгодно твоему народу, а не то, что выгодно одному тебе. Сделайте так, чтобы все люди жили только ради своего народа, а не ради удовлетворения своих страстей, и вы узрите истинный путь жизни. Я не утверждаю, что этот путь легок. Я не говорю, что нужно нестись по этому пути, очертя голову. Я говорю только о том, что этот путь верен, что за ним великая, непреложная правда. А там, где правда, там и сила, сила, происходящая от сознания истинности человеческого пути.
Эта женщина не принесет в Россию ничего, кроме смуты. А смута нам не нужна. Нам нужны люди, с которыми можно вести дела, пусть даже эти дела будут… неприятными, некрасивыми… Сумасшедший и непоследовательный человек на российском троне опасен для Лондона. Сегодня он будет в союзе с Англией, а завтра с Францией, а еще послезавтра с Пруссией… Нет, ваш министр, Панин, прав: нужна система, организация, нужны проверенные союзники, а все остальное белиберда, чепуха для газет… Я уверен, однажды союз Англии и России станет залогом успеха в величайшей войне в истории человечества, войне, которая изменит лицо всего мира, а мы с вами только закладываем фундамент. Мы – каменщики…
– С кем же будет, по-вашему, такая война?
– С Францией, наверное. Но дело здесь не в нациях, а в идеях. Я боюсь, что однажды химики выпустят на волю из пробирки некую субстанцию, эдакого джинна из бутылки, и тогда всё изменится, всё полетит к чертям…
– А по-моему всё просто! Долбануть ее по башке…
Тейлор улыбнулся, словно хотел сказать что-то язвительное, но передумал и снова раскрыл прошлогоднюю газету.
Только здесь, в солдатском вагенбурге, проехав пол-Европы, я снова ощутил все величие простого российского языка. Ежели российский язык был бы генералом, подумал я, я бы на каждом вахтпараде отдавал ему честь и почитал себя за счастливейшего человека на земле. Не человек пишет на языке, но язык пишет человека, делая его тем, кем он является.
– Братцы, смотрите, какой фрукт мы в болгарском зеленчуке откопали!
– Симеон Симеонович собственной персоной!
– Барабанщик!
– Галанская Индия!
– А ну-ка, покажите киндера! – расталкивая локтями окруживших меня мушкатеров, пробился в центр круга секунд-майор Балакирев. – Вот так барабанщик! Аполлон! А что небритый такой? По уставу небритому быть нельзя, брат… Нельзя, нет!
Он заключил меня в объятья и расцеловал в обе щеки.
– Он сам кого хошь теперь поцелует! – засмеялся Юшка. – Вон каку крашулю нашел…
Каля стояла рядом и улыбалась, хотя и смущалась, понятное дело, множества мужских глаз и потных, еще пахнущих порохом, рук.
– Братцы! – чуть было не заплакал я. – Да как же вы здесь оказались?
– Знамо как, – сказал фурьер Данила, – по диспозиции. Приказано выдвинуться к Шумле и перекрыть дорогу на Адрианополь. В тамошней крепости обитает главный турецкий визирь, и ежели мы успешно генеральную баталию проведем, то и войне конец, стало быть, тогда домой пойдем уже, в Россию…
– Шестой год ранцами трясем, – пожаловался Кащей, – всё за турком проклятущим бегаем, пора бы и честь знать…
– Мы сначала к Таганрогу пришли, а турки его без боя сдали, – начал рассказывать Коля Рядович; мне показалось, он стал еще толще, чем был. – Потом приказ пришел, гнать татар от Таганрога к Перекопу, дык они, нехристи, степь подожгли, а то бы мы их победили… Потом Бендеры были, побоище кровавое… Петька Герасимов погиб в сражении. Кащею пуля в икону попала… Ох, он и рыдал слезами горючими, говорил, что лучше бы грудь свинцом разворотило, нежели в икону… А потом уж совсем хорошо стало, когда Румянцева назначили…
– Ты, Колька, ври да не завирайся, – осадил его кто-то, – под Кагулом легко было разве… Тебя послушать, так выходит, что ты и не солдат вовсе, а мильонщик…
– А я и в самом деле мильонщик…
– Ну конечно! А я анператор китайской…
– А я султан турецкой, Мустафа Ахматович…
– Мустафа-то помер уже… Щас другой султан, Абдул…
– Ну тогда я Абдул, жопу надул…
Шесть лет прошло, усмехнулся я, а шутки солдатские не изменились.
– Ваше высокоблагародь, – подбежал к секунд-майору молодой солдат, которого я не знал, – калмыки главного турецкого разбойника изловили, безухого…
– Ну, пойдем, посмотрим, что за разбойник, – сурово проговорил Балакирев.
