Еле сдерживая отвращение, я пригубил ужасную жижу; вопреки моему представлению, питье оказалось вполне съедобным, я почувствовал себя уже не таким уставшим. Я посчитал приличным завести светскую беседу и стал спрашивать у калмыков, как же получилось так, что азиатский народ перекочевал к Волге, почему они приняли российское подданство и какому государю служат теперь те кочевники, которые несколько лет назад решили вернуться на родину, к границам Китая.
– Эрлик-хану, – сказал Чегодай, тоже выпивая чаю.
Должно быть, это могущественный восточный царь, подумал я тогда. Только потом из разговора я понял, что Эрлик-хан – это бог мертвых, монгольский Плутон. Почти всех калмыков по дороге перебили их заклятые враги – киргиз-кайсаки. Погибло более ста тысяч человек, в основном женщины, дети и старики. А еще ранее девять из десяти калмыков были убиты по приказу китайского императора. Из всего богатого и многочисленного народа уцелели только семьи, которые решили связать свою жизнь с Россией.
Я пошел назад, к своему вагенбургу, но опять заблудился, упал в траву и уснул.
Я проснулся оттого, что рядом со мною кто-то громко бранился. Я открыл глаза, высунул голову из травы и увидел стоящего в нескольких шагах Суворова; генерал-поручик бил наотмашь ивовым прутом по дереву. Уже светало.
– Дрянь! Дрянь! – плевался Суворов, иногда приседая, а потом подпрыгивая на корточках, словно обезьяна, либо вставая в дуэльную позицию и воображая, что прут – сабля или шпага. – Провианту ему, видите ли, не хватает! Да как смеешь ты, букля прусская… А не изволите ли отведать русской жичины! На, тебе, на, получи! Подлец, подлиза придворная!
Вдруг он бросил прут, сел на кочку и, обхватив лицо руками, заплакал.
– Господи! – пробормотал он. – Я же не фанфарон, не честолюбец, не злодей какой… Отчего же Ты не помогаешь мне, а помогаешь негодяям? Ежели Ты и действительно со мною и знаешь, что я не для себя, а для славы России одной и всего христианства стараюсь, отчего бы Тебе и не помочь мне? Лишь капельку малую… Укрепи же веру мою и разбей врагов моих, умоляю Тебя, Господи…
Он сидел так минуту или две, а потом начал махать кому-то рукой. Из тумана вышла лошадь, а за нею – человек; это был Чегодай, водивший лошадь гулять. Суворов стал совать ему какой-то пакет; калмык послушно кивал головой и поправлял парик с красной кисточкой.
Забили побудок. Я охнул, вспомнив, что и сам должен сейчас по уставу бить в барабан и неслышно ретировался, шурша в мокрой от росы траве, как уж.
Вернувшись в вагенбург, я узнал причину странного поведения генерал-поручика. Ранним утром был военный совет, на котором решалась дальнейшая судьба кампании. Суворов настаивал на немедленном продвижении вперед и осаде Шумлы, Каменский же утверждал, что армии после боя требуется отдых, что нужно дождаться отставших солдат, провианта, указаний Румянцева, etc. Его поддержали и другие офицерские чины. Вместо того чтобы осадить турецкую крепость и принудить великого визиря капитулировать, Суворов сам оказался в осаде.
– Закричал матом благим, – вздохнул фурьер Данила, помешивая ложкой кашу в солдатском котле, – а потом схватился за ногу раненую и разрюмился, что нога у него, мол, болит…
– Что же мы теперь, не осадим Шумлу разве? – тоже разочарованно проговорил я. – Но это же глупость, глупость! Турецкая армия в панике отступает, нужно ударить прямо сейчас, воспользоваться моментом…
– По диспозиции приказано ждать…
Нельзя, нельзя более ждать. Нельзя вечно думать, что всё образуется само собой. Пока человек сам не возьмется и не сделает, ничего не произойдет. С этой решительной мыслью я пошел к Балакиреву, брившемуся у своего аула[311].
– Андрей Дмитрич, – виновато сказал я, – мне нужно попасть в генеральную ставку, к Румянцеву, с докладом… Вы знаете, я всегда хотел быть военным, но теперь мое желание снова идет вразрез с долгом. Есть заговор, противу императрицы, я должен сообщить об этом фельдмаршалу.
– Ступай, что ж, – недовольно буркнул секунд-майор, не глядя на меня (одной рукой он брился, а в другой держал небольшое зеркальце, и я понял, что он только делает вид, что сердится и не замечает меня; ему достаточно было и моего отражения). – С Чегодайкой и поезжай; татарин депешу повезет… Прости, Господи!
Он перекрестился прямо с бритвой в руке, размазав по лбу и по груди мыльную пену. Я увидел, что ему очень больно. Балакирев не знал ничего, кроме военной службы и теперь, старея, он боялся оказаться никому не нужным и цеплялся за каждого близкого ему человека и за веру в Бога.
Я хотел сказать что-нибудь доброе, но не сказал и пошел назад, к Даниле, а потом к калмыкам.
– Эгей, куда понесся, шелопай! Поешь сперва… Хороша каша! – фурьер облизал ложку. – Эх, перцу бы к ней, того, сильножгучего…
