Он стоял предо мною, в запоне[312], с ложкой в руках, и у меня, как и всегда в его присутствии, снова возникло ощущение, что никакой войны нет, что мы на охоте, или на пастбище, или на нашем огороде, за посадкой потатов. Как же давно это было! Обычная мирная жизнь, запах весенней земли, вкус отварного немецкого фрукта, – всё стало таким далеким, ускользающим из памяти, и оттого – еще более желанным, до боли в сердце, до страстного стремления взвыть, закричать, заплакать.
Прошел еще год, прежде чем я накопила денег на путешествие в Европу. Мне пришлось работать гувернанткой за самую ничтожную плату. Но мое намерение отмстить за гибель своих родителей было твердо. Я поехала к Жаку Фурнье убедить его отправиться в Европу со мной. Француз встретил меня на берегу лесного озера; на голове его была бобровая шапка, а в руках – ружье; теперь он был обычный охотник, с густою бородой, каких много живет в этих лесах.
– Простите меня, моя шемаханская принцесса, – сказал Фурнье, как-то сразу потерявшись и начав оглядываться по сторонам, – но я не смогу поехать с вами воевать за свободу России. Дело в том, что я… женился на дочери одного американского вождя, и она, узнав о нашей встрече, может устроить мне взбучку…
– Вот как! – кисло проговорила я. – Вот, значит, каковы ваши мужские клятвы! Не вы ли всего несколько лет назад говорили мне о том, что будете вечно верны мне и разделите со мною мою судьбу? Что ж, спасибо вам за науку; теперь я буду рассчитывать только на себя и ни на кого более…
– Mon dieu! – в сердцах воскликнул Жак. – Вы эгоистка, вот вы кто, эгоистка, да! Вы думаете только о себе! о том, что вы должны стать русской королевой… Но жизнь устроена иначе, нельзя всегда получать то, что ты хочешь… Вот я, например; я страстно мечтал о вас, я готов был идти за вами на край света, но вы отказали мне… Я любил вас и сейчас люблю, но не мог же я принудить вас быть со мною, это было бы безнравственно…
– Прекратите! – прошептала я, краснея. – Прекратите говорить эти дурные слова… Вы знаете, что мы с вами не можем быть вместе…
– Да, – сказал он, – теперь уже верно не можем… Если я разведусь со своей индейской женою, ее могущественный отец обрушит на Квебек свою ярость и уничтожит все французские колонии, отсюда и до Сент-Джонса…[313]
Представьте же себе теперь, monsieur le Ministre, что всё вернулось на круги своя, и я снова, как и много лет тому назад, стою на набережной города Киль, с узелком в руках, вернувшись к тому, с чего всё и начиналось. Здесь я временно сошла с канадского торгового корабля, чтобы пересесть на другой, петербургский, и закончить свой крестный ход, победою или поражением. Я стояла и думала, не зайти ли мне к госпоже Перон; вряд ли она узнает меня, решила я; я могу представиться француженкой, и тогда она точно не сообразит, а вот мне было бы интересно посмотреть на ее житье и житье ее дочери.
Как вдруг глашатай на приморской площади закричал:
– Сегодня в честь прибытия в город Киль короля Пруссии Фридриха Великого состоится праздничный концерт, фейерверк и военный парад!
Всё дрогнуло внутри меня. «Это перст судьбы, – лихорадочно думала я, чувствуя, как мои щеки разгораются огнем. – Сами звезды предают в мои руки моего главного врага. Сегодня или никогда я срублю сам корень зла и освобожу мир от человека, который тайно управляет империями, всюду рассылая своих шпионов и возводя на престолы выгодных ему правителей; ведь ежели я уничтожу корень, то ветви засохнут… Нужно только придумать, как пробраться в его покои…»
В узелке у меня лежал, помимо всего прочего, древний украинский пистолет, подарок Чоглокова. «Где же он теперь, мой верный телохранитель? – подумала я. – В каких диких степях он скитается и готовит ли народное восстание, о котором мы мечтали?»
Мое неверие в собственные силы, страх и сомнения улетучились, как пороховой дым. Я снова была княжна Володимерская, и я знала, что я должна сделать. Всё, чему я училась, у Чоглокова и у Кирпичникова, у чеченских старцев и у багдадских дервишей, – всё это должно было стать теперь залогом успеха моей безумной затеи. На последние деньги я сняла комнату в прибрежной гостинице, переоделась в черный мужской камзол, встала на колени и начала горячо молиться.
На город опустился темный и холодный балтийский вечер; влажный ветер трепал ставни, кричали чайки и восторженные горожане, наблюдая распускающиеся в осеннем небе разноцветные огненные лепестки; но мне было не до восхищения фейерверком, я жаждала мести.
