Бывает так, что зверь сам бежит навстречу охотнику, безо всяких флажков и борзых. Возможно, вы посчитаете меня больным стариком, спятившим после того, как его непутевая дочь покинула отчий дом, но всё, что я рассказываю вам – истинная правда. Представьте же себе: я молча сидел в своем опустевшем доме, грея ноги у огня, как вдруг раздался звон дверного колокольчика. Кряхтя и жалуясь на проклятую подагру, я двинулся к двери. Отворив ее, я увидел на пороге очень скромного человека в заячьей шубе; власы его, выбивавшиеся из-под шляпы, были мокры от снега.
– Guten Abend![320] – посетитель почтительно снял с головы шляпу. – Могу ли я видеть синьору Мансервизи?
– Это моя дочь, урожденная Гауптман, – столь же вежливо отвечал ваш покорный слуга; я почему-то сразу проникся симпатией к господину в заячьей шубе. – А я герр Гауптман.
– Очень приятно! – поклонился визитер. – А меня зовут Иоганн Димитрий Афанасьевич, я актер… Was für ein s’ones Haus! Какой хоросий дом!
Все мое расположение к посетителю вдруг растаяло, вместе со снегом, капавшим с полей его шляпы.
– То есть вы русский? – сказал я. – И вдобавок ко всему актер?
– Да, – улыбнулся Иоганн Димитрий, – я играю в русском императорском театре. Дело в том, что несколько дней назад, в Мюнхене, в театре Сальвадор, я случайно попал на представление одной итальянской оперы, La bella finta Giardiniera[321], прекрасная, прекрасная весь! Говорят, ее написал юноса, восемнадцати лет… В бросюре было написано, сто партию Серпетты будет петь signora Manservisi… Chi vuol godere il mondo…[322] Ах, эта музыка до сих пор звучит в моей голове!
– А знаете что, – скрыпнул я зубами, – убирайтесь-ка прочь, с вашим театром! Вот вы все, да! Вы, проклятые артисты, шатаетесь по всей Германии, как медведь, проснувшийся после спячки, соблазняете невинных девиц и думаете, что вам это сойдет с рук… Как бы не так! Обещаю вам…
– Нет, нет, она не медвежья, – опять улыбнулся актер (кажется, я говорил слишком быстро, и иностранец просто не понял моей пылкой речи). – Это обыкновенный заяц, заяц, вот, видите…
Он потрепал пальцами рукав своей шубы.
– Fous le camp de chez moi![323] – закричал я по-французски. – Она уехала, и больше сюда не вернется! Так понятно?
– Oui, – вздохнул Иоганн Димитрий. – По-французски я понимаю гораздо луце. Сто с, не буду вас задерживать… Я только хотел спросить, не знаете ли вы, соверсенно случайно, где можно встретиться с синьорой Мансервизи…
– Не знаю!
– Жаль…
Актер поклонился еще раз, развернулся и пошел прочь. Почему бы и нет, вдруг подумал я. Почему бы не расспросить его, раз представилась такая возможность, о русских франкмасонах. Возможно, он знает что-нибудь… В конце концов, весь мой метод основан на внимании к людям, на том, чтобы удовлетворять их элементарные желания, и под этим соусом добывать нужные сведения…
– Постойте! – воскликнул я. – Постойте же, глупый вы русский лицедей! Не в немецких обычаях приходить без приглашения, но еще более скверно отпускать гостя, не предложив ему горячего кофе…
– Звучит заманчиво, – Иоганн Димитрий снова повернулся ко мне и замер в нерешительности. – От горячительной часки я бы не отказался… Сами видите, погода дрянь, снег…
Я усадил гостя у огня, дал ему кофе и коньяку, сам тоже сел в кресло и стал ненавязчиво расспрашивать.
– Расскажите мне, пожалуйста, о государственном устройстве вашей страны, – начал я издалека. – Я слышал о выдающихся государственных реформах, которые провела императрица Екатерина…
– Если честно, – актер немного отхлебнул из чашки, а затем пригубил и более крепкий напиток, – то наси реформы, как же это говорится по-немецки… s’eitern…
– Загнулись…
– Да, загнулись… Конесно, Екатерина Алекссевна мечтала ввести в России конституционное управление и даже собрала парламентскую комиссию по составлению нового уголовного кодекса, но члены комиссии начали спорить между собой… А потом эта война, пугачевсина… В обсем, комиссию распустили. Было ресено, сто до конца войны императрица сама будет всем управлять, самодержавно, при помоси правительствуюсего Сената…
– Наверное, ваши сенаторы очень умные люди, ежели им доверяют управление такой большой страной как Россия?
– Иногда умные, – грустно проговорил русский, – а иногда – не очень. Вот, например, Иоганн Парцифаль Елагин, начальник насего театра. Он заказал одному васему лейпцигскому немцу, Срёпферу… э-э-э… перевод некоторых пиес, а Срёпфер его, как это… ein S’nippchen s'lagen…
– Надул…
– Да, надул… И теперь нам в России приходится писать собственные пиесы.
Иоганн Димитрий выпил еще немного коньяку и стал трещать без умолку о необходимости нравственного воспитания русского юношества и еще о каком-то фон Визине.
– Я прекрасно понимаю, о чем вы говорите, дорогой брат, – сказал я, складывая мизинцы и большие пальцы рук как бы треугольником (этому секрету меня научил Флориан). – Ведь я и сам принадлежу к вольным каменщикам.
Иоганн Димитрий внимательно посмотрел на меня, и рюмка с коньяком в его руке задрожала.
