– Водку пить буду, – невозмутимо отвечал Чегодай. – Четыре-пять лет водку не пил. На войне нельзя пить. Красивую женщину, найду, нойхн, женюсь.
– Будешь водку пить – жену бить будешь.
– Нам жену бить нельзя.
– А что вам еще нельзя?
– Браниться дурными словами нельзя. Родителей ругать нельзя. Заблудившемуся в степи отказывать в ночлеге нельзя. Огонь оскорблять нельзя. Ногти бросать на землю нельзя. Много чего нельзя.
Я подумал, что история калмыков чем-то похожа на историю древних иудеев: те же долгие блуждания от одного края степи к другому в поисках обетованной земли и те же суровые нравственные законы.
– А ты знаешь, – не утерпел я, – что во Франции и в Германии вас называют дикарями без чести и совести, считают, что вы пришли из Азии, чтобы завоевать весь христианский мир?
– Ойраты пошли на запад, потому что было пророчество, – сказал Чегодай, – что на западе родится спаситель…
Он вдруг остановил лошадь и натянул лук со стрелой, направляя его в глубину темного леса, старого, ворчливого, как бы недовольного тем, с какого это переполоху люди устроили кровавую бойню здесь, в его вековечном царстве.
– Что там? Турки?
Калмык отрицательно покачал головой. Нужно быть осторожным, подумал я. Ведь именно в Делиорманском лесу спрятался Магомет, когда мы стали стрелять в него из турецкой пушки. Может быть, он и сейчас где-то здесь, в темноте, среди резных листьев папоротника, хотя и прошло уже более суток… Нет, нет, этого не может быть. Скорее всего, под покровом ночи шпион бежал к Балканам…
Чегодай еще с минуту держал тетиву лука натянутой, всматривался меж деревьями и принюхивался.
– Мертвецы бродят, – сказал он, наконец, опуская тетиву. – Ищут дорогу к Эр…
Он не договорил – во тьме вспыхнул огонек, и металлический шарик, вылетевший из глубины леса, вонзился ему в прямо в сердце. Калмык взмахнул руками, упал на землю и покатился вниз по откосу, покрытому солнечной рябью и сон-травой.
– Glauben Sie, er ist tot? – услышал я знакомый голос.
– Natürlich[316], – отвечал другой, незнакомый.
Из леса вышли двое. К моему удивлению, это был не Магомет, а желтый гусар с закрученными наперед висками, с карабином в руках, – ординарец, который перед боем защищал Каменского от бесновавшегося Суворова. Другой тоже был офицер, по виду немец.
– Я не думал, что тут будет еще и мальшик, – раздраженно сказал немец.
– Какая разница, – гусар перезарядил карабин. – Это просто щенок суворовский…
Немец деловито спустился вниз, присел к калмыку, достал депешу и снял с головы покойника парик с красной кисточкой.
– Der Abschaum![317] – он презрительно ткнул покойника носком сапога. – Убиль кого-нибудь в силезскую войну…[318]
– Дай сюда! – гусар отобрал у немца пакет. – Я вечно ходить в штабс-ротмистрах не намерен…
– Ах вот в чем дело! – мрачно проговорил я. – Вы везете в ставку Румянцева другую реляцию, Каменского, в которой всё изложено таким образом, будто бы это он баталию выиграл, а не препятствовал ей… Вопрос только в том, чей доклад раньше в ставку попадет – ваш или Суворова… И Каменский пообещал вам чин, ежели вы
– А ты не дурак, – кивнул гусар и достал маленькое увеличительное стекло. – Хочешь, покажу оптический фокус?
Он поймал стеклом солнечный блик и стал наводить его на суворовский пакет; фокус удался, пакет начал дымиться, а потом вспыхнул ярким пламенем. В лесу закуковала кукушка, и я невольно загадал, сколько лет мне осталось жить.
– Вам не удастся обмануть Румянцева, – сказал я. – Там, на поле боя, было несколько тысяч человек, и когда начнут спрашивать, кто же на самом деле одержал викторию, обман вскроется.
– Ты глюпый мальшик, – произнес немец по-российски. – Баталия неважная, важный донос!
Он хотел, по-видимому, сказать «доклад» или «донесение», но не знал этого слова.
– Ладно, Гофман, поехали! – зевнул гусар, словно убивать калмыков для него было такое же привычное дело, как с утра причесываться.
– Hast du nicht etwas vergessen?[319] – покосился Гофман в мою сторону.
Гусар вздохнул, а потом направил на меня карабин.
– Зря ты умничать начал, – деловито сообщил он. – Тебе надо было дурня разыграть: мол, я глупый барабанщик, ничего не видел, никому не скажу, а теперь…
Из ствола карабина вырвались пламя и пороховой дым, я наклонил голову и увидел, что по моей груди быстро расплывается алое пятно. Солнце заслонили пороховые облака, деревья вокруг закружились, цветы поблекли. Кукушка в лесу всё еще куковала, а я уже лежал в сон-траве, чувствуя, как слипаются веки. Странная, электрическая дрема сковала меня, как ежели я был бы не человеком, а машиной, и эту машину вдруг выключили, нажав нужный рычаг.
Мой дорогой герр оберст!
