– Говорю тебе, – великий визирь подошел к самой моей постели и ласково тронул мою руку, – это просто формальность. Служба Оттоманской империи может сделать бывшего раба великим визирем; но да, нужно сделаться магометанином, хотя бы на словах. Очень многие так и делают. Например, в прошлую войну к нам на службу поступил один француз, Александр Бонневаль; он взял имя Ахмет-паша и был отмечен тремя бунчуками[340]. Баба Орудж, Михаль-бей, Мурат-реис, Улуч Али, Хайреддин, – все они по рождению не были турками. Турция всегда существовала благодаря умению привлекать на службу чужестранцев; одни построили нам флот, другие создали торговлю, третьи возвели прекрасные мечети и города… Ты опять скажешь, что я обманываю тебя. А я скажу, что и в вашей стране нельзя сделать карьеры, не приняв православия. Даже ваша царица, Екатерина, когда-то была маленькой принцессой Фике, знать ничего не знавшей ни о какой России…
– Я не буду служить турецкому султану, – упрямо повторил я. – Это значило бы признать свою ответственность за зверства янычаров…
– Все люди – звери, – сухо проговорил визирь. – Здесь неподалеку была мечеть, которую я строил много лет; ваши солдаты разрушили и осквернили ее… Командующий вашей крымской армией, князь Долгоруков, желая принудить татар к покорности, приказал вырезать мирных жителей и сжечь их дома; только тогда новый хан Сахиб-Гирей подписал позорный мир в Карасубазаре. Зачем же ты поддерживаешь Россию, если знаешь, что и ваши солдаты ничем не лучше?
– Моя страна не лучше и не хуже. Она просто моя…
– То есть ты признаешь, что все люди жестоки по природе и что жестокость никак не связана с религией? Вот, выпей воды.
– Нет, не признаю, – сказал я, выпив воды из кружки, которую он мне поднес, а потом откинув голову на подушку. – Я верю, более всего на свете я верю в то, что однажды люди откажутся от веры в богов, и все народы будут жить в мире, и не будет ничего, кроме синего неба над головой…
– Вечный мир, – скривился Мухсин-заде. – Красивая сказка, придуманная аббатом Сен-Пьером. Я думаю наоборот: в день, когда люди откажутся от религии, начнется самая страшная резня в истории человечества. Одни народы начнут убивать другие, безо всякого религиозного предлога. Ведь раньше за порядком в стране следили падишах и Аллах, а теперь, когда нет Бога, и султан оказывается не нужен…
– Именно так! Не будет никаких богов и царей, и люди сами будут решать свою судьбу…
– Нет, – возразил великий визирь, – не будут. Напуганные войнами и беспорядком, люди отдадут власть первому же болтливому политику, который пообещает им защиту и процветание. Люди будут напуганы вечным миром. Им будет казаться, что их народ и их вера растворяются в склянке, и тогда они, чтобы сохранить себя, свою самобытность, отдадут власть ловким на язык тиранам и негодяям.
– Это не так, – сказал я. – Освободившись от религии и монархии, люди примкнут к просвещению и свободной прессе; люди станут умны и не позволят мерзавцам сосредоточить слишком много власти в своих руках.
– Свободная пресса! – визирь протер слезящиеся от старости глаза своим платком. – Вот насмешил! Мне привозят по моей просьбе газеты со всего мира, и всякий раз, читая их, я убеждаюсь в том, что пресса будет первой, кто радостно приветствует тиранов. Большая часть того что пишут в газетах – это ложь, мой мальчик. Вот, например, у меня есть одна бостонская газета, в которой пишут о злобных британских солдатах, открывших огонь по безоружной толпе, и статья написана так талантливо, что мне хочется немедленно снарядить корабль оружием и золотом и отправить его в помощь благородным американским повстанцам. Но потом я беру другую газету, британскую, и читаю в ней подробный рассказ о том, как пестрый сброд дерзких парней, негров и мулатов, ирландских католических свиней и чужестранной матросни[341] стал швырять в британцев камнями, и солдаты были вынуждены открыть огонь, чтобы защитить себя. Газеты нужны только затем, чтобы обманывать людей…
Он всё говорил, а я молчал, думая только о том, что однажды и я стану таким же старым скептиком, не верующем ни во что и во всем ищущем обман и предательство. Это власть развратила его ум, решил я. Это значит, что у меня нет права на власть.
Батурин с англичанином ушли, и я собрался уже было выйти из-за шторы, как вдруг в комнату вошла сама княжна с той самой француженкой; они тоже ели клубнику; всё как в комедиях г-на Бомарше, подумал я; люди входят и выходят, а ловкий слуга прячется за занавеской и мотает себе на ус.
