Мне снова стало больно, всё воспалилось, я не мог более говорить. Я пришел в себя еще только через два или три дня; к этому времени наши совершенно обложили Шумлу, ежечасно обстреливая город, но не решаясь идти на штурм. Удивительно, но еще через день я встал с постели и стал ходить по башне и разглядывать вещи, лежавшие в комнате; здесь было всё до удивления по-европейски, а не по-турецки; из восточной обстановки был только ковер, изображавший Сулеймана Великолепного и его войско, и двор, и гарем. Я потрогал дверь; она была заперта, потом выглянул в окно: нет, окно башни было слишком высоко; выпрыгнув, я бы непременно разбился об острые камни, повторить рагузский побег не удалось бы.
Магомет приходил каждый день, осматривал меня и менял повязку. Еще иногда приходила служанка, черкеска; голова ее была замотана буркой, как это принято у магометанских женщин, и она не разговаривала со мною, а только фыркала, ставя на стол еду и питье или забирая грязные простыни. Визирь не приходил; более того, однажды я услышал за дверью, как Магомет выговаривает ему, за то, что он беседовал со мной; он утверждал, что со мною нельзя говорить, из медицинских соображений, а визирь послушно соглашался с ним, извинялся, как маленький ребенок, и говорил, что более не будет соблазнять меня магометанством, пока я не поправлюсь.
Но я поправлялся, и поправлялся быстро; вторая часть Марлезонского балета готовилась к постановке. Выйди же из буфета, любезный читатель, и займи свое место в партере; тебе предстоит узнать разгадку всей тайны моего романа.
Однажды явился Магомет; меняя повязку, он как бы случайно проговорил, что сегодня вечером великий визирь приглашает меня отужинать с ним, в его покоях; пришлось собираться, натягивать для приличия штаны и идти. Мы прошли через весь замок, в другую башню, и по лестнице поднялись наверх; теперь великий визирь был одет торжественно: в красный парчовый халат и красные же сапоги; на голове его красовался великолепный тюрбан. На столе были различные восточные лакомства, а у раскрытого окна стоял телескоп; всё было заставлено книгами; это была не башня, а обсерватория. Визирь вежливо спросил меня о моем здоровье, а затем пригласил ко столу. Я уселся и стал равнодушно накладывать в тарелку разной еды: рис с пряностями, и курицу, и булку, и сладкие финики, и перченый томат. Увидев, как я сваливаю в одну кучу острое и сладкое, старик развеселился, но не стал ничего говорить. Магомет не стал есть с нами, он встал у двери, широко расставив ноги и даже придерживая рукой саблю, на тот случай, ежели я захочу выкинуть какой-нибудь трюк.
– Обдумал ли ты мое предложение, – спросил великий визирь, – о службе Порогу Счастья?
– Нет, – покачал я головою с набитым ртом. – Я не буду принимать магометанства, даже лицемерно, только ради карьеры; меня не интересуют деньги и титулы…
– Я знал, что ты так скажешь! – засмеялся старик, седая борода его радостно задрожала. – У каждого человека своя слабость. Найдите, что его на самом деле волнует, о чем он мечтает, чего хочет, и сделайте выгодное предложение, тогда этот человек станет вам предан. И я знаю, чего хочешь ты. Ты постоянно думаешь только об одном, – о тайне своего дара, о причинах, сделавших тебя глубоко больным и несчастным человеком, способном видеть на расстоянии далекие страны и даже прозревать грядущее. Казалось бы, это такая замечательная возможность, такая могущественная магия! Вот только видишь ты, как правило,
Я услышал, как бьется мое сердце. Я почувствовал его, как ежели бы оно само по себе было живым организмом, вживленным в мою грудь. Это было то, чего я боялся более всего: что однажды кто-нибудь попробует подкупить меня
– В чем же причина моего дара? – пробормотал я. – Скажите мне…
– Нет, это было бы слишком просто, – хитро улыбнулся великий визирь. – Мы играем; сделай сперва свой ход, пообещай мне какую-нибудь глупость, уступку, и тогда я, возможно, раскрою часть своих карт…
– Я не буду более с вами играть, – сказал я. – Я русский. Мы не играем. Мы можем иногда притворяться, хитрить, но мы
