Вы узнали, что вы больны, вот что случилось. Вам сказали, что у вас чахотка, и в эту минуту вы засмеялись, помахали рукой своему отцу-булочнику, и вас понесло, как несет по штормовому морю корабль, сорвавшийся с якоря; и вы понимаете, что скоро разобьетесь, но вы все равно крутите руль и хохочете, потому что это жизнь, это то, о чем вы всегда мечтали и о чем мечтает втайне каждый человек – об обретении подлинного бытия, о свободе своего духа, о том, что иногда называют верой или внутренней силой; вы познали этот секрет, и потому вы привлекательны для мужчин, которые видят в вас этот предсмертный свет, и увлекаются вами; вы нужны им, как инквизитору нужна ведьма, только затем чтобы сжечь ее.
Вы нужны мне, Алиенора. Вы нужны мне, чтобы узнать и перенять у вас этот секрет. И в последнем акте этой трагедии я буду на вашей стороне, я буду вашим летописцем, вашим верным трубадуром, чтобы записать каждый ваш шаг и каждое слово, чтобы вы не унесли в могилу ваше дьявольское очарование, чтобы оно было сохранено на страницах этой рукописи.
Орлов приехал в Пизу дождливым утром, в карете, запряженной четверкой лошадей. И убранство кареты, и лакей на запятках, и парадный камзол графа, усеянный всеми возможными орденами и бриллиантами, говорили только об одном: этот человек приехал сюда с заветной целью, и он не пожалел денег, чтобы произвести впечатление. Впечатление, впрочем, было смазано, во-первых, дождем, а во-вторых, внезапно обострившейся чахоткой княжны. Алиенора встретила его ласково, но холодно; у нее было худое, осунувшееся лицо; сразу пошли к камину. Орлов стал целовать ей руку, восхищаться ее красотой, расспрашивать о ее прошлом. Она отвечала невпопад, в очередной раз перевирая свои истории про чудесное избавление от наемных убийц и вольное житие в Багдаде.
Граф Чесменский еще какое-то время хвалил ее раскосые глаза, а затем прямо спросил, претендует ли она на российский престол. «Сердце царево в руце Божьей, – уклончиво отвечала княжна. – Ежели Бог пожелал бы, я, может быть, и осмелилась. Паче всего судьба России; нет и не может быть истинного государя, кроме народа, говорит г-н Дидро». – «Правда ли, что вас поддерживают Турция, Польша и Швеция?» – «Отчасти сие верно, – сказала Алиенора. – Но турецкому визирю я послала недавно письмо о том, что не могу быть в союзе с российским противником; поляки давно не со мною; посланник же шведского короля уверяет меня в своей исключительной дружбе». – «Есть ли у вас сторонники в Москве и Петербурге?» – «Есть несколько друзей моего покойного отца, имен которых я по понятным причинам не могу назвать, за исключением разве что Сумарокова, ибо трудно принять за чистую монету разную чушь, которую несет спившийся поэт». – «Ищете ли вы, сударыня, союзника в моем лице?» – «Имя графа Чесменского есть имя виктории, – улыбнулась Алиенора. – С тем же успехом я могла бы обратиться за помощью к римскому богу Марсу».
Всё не так, как мы себе представляли, подумал я. Это не она ищет его поддержки, а он хочет использовать ее как знамя; он уже посадил на трон одну немку, и посадит другую, и третью, лишь бы не знать покоя, лишь бы дать выход неуемной русской энергии, которая клокочет внутри него.
Полковник Завадовский оказался чрезвычайно умным и любезным собеседником, приятной внешности, но на мою просьбу переправить меня к Румянцеву он ответил решительным отказом, сообщив, что не может ничего сделать без санкции Каменского. Я недовольно скривился, менее всего мне хотелось говорить с Каменским, с риском снова встретить желтого гусара.
– А Суворов? Могу я поговорить с Суворовым?
– Суворов поихав в Букарешт, лечить ногу.
Я разочарованно вздохнул; мне представлялось, что наши должны были встретить меня с распростертыми объятьями, ведь я знаю то, чего не знает никто, сказал я, мне нужно, нужно к нему.
– Та не кобенься, Петро́, – проговорил другой малороссиянин, тоже полковник, судя по полотенцу на левом плече; все это время он сидел в углу, внимательно слушая наш разговор, но не встревая в него; рожа у него, не в пример соотечественнику, была неприятная, пьяная, но веселая. – Хлопец знае османские секреты. Со мною пойде…
– Як ты захоче, Олександр Андрийович, так нехай и буде, – отвечал Завадовский, уже не глядя на меня, а глядя на карту турецких укреплений.
– Пишли! – засмеялся мой новый знакомый. – Буде тоби пан фельдмаршал.
