Сообщаю вашему сиятельному высочеству, что по совету некоего однодворца Степана войско Пугачева отступило от Казани и успешно переправилось на правый берег Волги; это укрепило силы повстанцев. Бунтовщики заняли Саранск, Пензу, Наровчат, Темников, Троицк, Инсар, Нижний Ломов, осажден Саратов; саратовские купцы прибыли к самозванцу с поклоном и дорогими дарами. Третьего дня в Пензе, такоже по совету однодворца Степана, был оглашен манифестик, о предоставлении вольности всем крепостным крестьянам, манифестик велит ловить, казнить и вешать дворян, кои именуются злодеями и нехристями. Каждый день к Пугачеву прибывают все новые и новые мятежники. В ближайшем времени будет объявлено о походе на Москву.
Считаю своим патриотическим долгом отметить в донесении вашему сиятельному высочеству о странном поведении генерал-аншефа Панина, брата президента К. И. Д. Сей генерал-аншеф, назначенный императрицей действовать противу бунтовщика, на деле не предпринимает никаких мер, чтобы остановить мятеж. Панин сосредоточил возле древней столицы до семи полков, которые никуда не двигаются и ничего делают, так что складывается такое ощущение, будто бы сами Панины готовятся захватить власть в Москве и Санкт-Петербурге. Мой человек в доме Паниных сообщил об антигосударственном разговоре, имевшем место быть меж Никитой Паниным и г-жой Талызиной: Панин уверен, что граф Алексей Орлов, ныне пребывающий с эскадрою в Ливорно, намерен поддержать другую самозванку, княжну Тараканову, заключить тайный союз с турками и секретно направить флот из Италии в Петербург, дабы захватить в плен императрицу и цесаревича. В Петербурге к нему присоединятся гвардейские полки. «В этих политических условиях, – шепнул Панин на ухо Талызиной, – мы должны собрать свою собственную армию, иначе Орловы выпустят из нас кишки».
Сами видите, что происходит, мой сиятельный генерал-прокурор: надвигается новая Смута, в разы страшнее той, что была по гибели Бориса Годунова. Никому нельзя веровать, все ждут только сигнала, чтобы сцепиться меж собою в кровавой схватке, подобно псам, сорвавшемся с цепи. Сие противостояние разрушит нашу страну, нашу возлюбленную Россию, как о том сказано в книге архиепископа Амвросия, невинно убиенного бунтовщиками во время московской чумы.
Должны ли мы молчать, видя такое заговорщичество? Упросите императрицу снять со всех должностей братьев Орловых и Паниных и передать чрезвычайное управление страной истинным патриотам, которые не будут искать выгоды себе одному, но наведут сильною рукой порядок в нашем дорогом отечестве, накажут всех изменников и предателей и вернут власть той единственной силе, которая и ранее спасала государство и нацию, – русской православной церкви.
Такоже сообщаю вам, что моя жена, урожденная Глухова, принесла мне второе дитё, отчего мне приходится латать некоторые дыры в семейном бюджете.
Молитвенно ваш, с. р. Глазьев, Т. Э. С.
– Каля, постой!
Я выпустил ее руку и упал на землю, цепляясь за кусты и колючки; больше я бежать не мог.
– Гряди!
Я покачал головой; девушка недовольно вздохнула, то ли оттого, что я отказывался идти дальше, то ли оттого, что я так и не научился болгарским жестам. Я был еще очень слаб после ранения и при всем желании не мог двигаться так быстро, как она того хотела. Повязка, которую мне утром накладывали на грудь, сползла на живот, и каждое прикосновение отзывалось мучительной болью.
Моя догадка подтвердилась: Каля знала старый, заросший мхом и плесенью подземный ход из крепости, который выводил в ручей, но затем нужно было карабкаться наверх, по камням, склонам, брести меж сосен и папоротников. Мы намеренно петляли, и оттого путь был еще длиннее; даже сейчас, спустя две или три версты, я всё еще видел вблизи проклятую османскую крепость, с развевающимися красными флагами и горящими факелами. Была темная и холодная летняя ночь, я весь дрожал.
– Гряди! – крикнула Каля. – Ваши там, за могилой.
Могилой болгары называют гору или курган.
– Наши бывают разные, – раздраженно буркнул я, вспомнив желтого гусара. – Какие наши? Мушкатеры? Калмыки?
– Нет, – кивнула она, – другие, с брадичкой.
Черт бы тебя побрал, болгарская сумасшедшая! Почем я знаю, что ты называешь брадичкой? Бороду, усы или, может быть, закрученные бакенбарды, как у того гусара… Скажи ты уже по-человечески, а не по-церковнославянски…
За спиной выстрелили и закричали по-турецки. Сейчас меня снова поймают, понял я. Я просто не добегу, всего несколько шагов, несколько минут, мгновений; я останусь навсегда лежать здесь, на склоне безымянной балканской могилы. Я упал и заплакал от отчаяния. В ушах зазвенело, тени деревьев закружились, как в глупом хороводе; разочарование и равнодушие овладели мной. В этот миг с нашей стороны тоже начали стрелять.
– Пальните за ним ще раз! – раздался звонкий мужской голос. – Щоб вгамувалысь!
