Она закружилась на месте, как кружится небосвод, взмахнув вышитыми рукавами своей сорочки, и сейчас, в пламени костра, стала похожа на какую-то ведьму; ее волосы тоже закружились, и пламя в костре вспыхнуло особенно ярко. «Кто это – мы? – подумал я. – Какой еще световний мир?»
Мне вдруг стало до очертенения страшно: летняя ночь, Балканские горы, кругом война, разбомбленные ядрами монастыри, убитые потуреченки, а я еду через темный лес с сумасшедшей болгаркой, которая рассуждает, как человек, обчитавшийся Фонтенеля.
Ночью мне приснился сон: Фефа сказала своему отцу, что ее учитель пения, signor Manservisi, сделал ей предложение, и она намерена его принять.
– Dumme Margell![262] – закричал и затопал ногами герр Гауптман. – Это переходит все границы! Сначала ты была влюблена в татарского ублюдка, который уехал в Венецию и сгинул бог знает где, потом строила глазки этому драматургу, Иоганн Вольфганг как-его-там, а теперь, видите ли, она уезжает в Париж со своим итальянцем! Ну так знай же, душенька моя, я не дам тебе ни пфеннига, и ты умрешь с голоду, даже не доехав до Франции, да! А в завещании я напишу, чтобы на все деньги купили билеты для клакеров, чтобы они освистывали твою актерскую игру, всякий раз, когда ты выходишь на сцену, и швыряли в тебя гнилыми помидорами и кабачками, которые употребляют в пищу твои проклятущие итальяшки… Неблагодарная дрянь! Гонерилья!
– Вот, значит, как! – тоже заорала Фефа. – А ты никогда не задумывался над тем, что твоя единственная дочь совершенно не желает той судьбы, которую ты нарисовал ей в своем воображении? Быть послушной домохозяйкой, всем всегда улыбаться и говорить: Danke! Bitte! Ich brauche Scheine…[263] Да я лучше сдохну в самой премерзкой парижской гостинице с клопами, чем останусь здесь, с тобой… Неужели ты не видишь? Я не создана для этого пошлого, мещанского быта… Я другая, я хочу любви и счастья, хочу замуж за любимого человека…
Она по-театральному упала на колени, взъерошила свои каштановые волосы и заревела самыми горючими слезами, какие только видела Германия со времен Тридцатилетней войны.
– Ежели такова твоя воля, – печально вздохнул герр Гауптман, устав от Фефиных слез, – я не намерен тебе препятствовать. Видит бог, всю свою жизнь я заботился и думал только о тебе. Езжай куда хочешь, но ничего из приданого ты не получишь…
Я разочарованно блуждал взглядом по Лейпцигу, по церквям и площадям, от одного дома к другому; Томаскирхе, Иоханессгассе, Гогенталише-хаус, имперская и королевская дороги, университет, ратуша, – все было набережною безнадежных. Нашу миссию в Лейпциге закрыли, из-за нехватки денег; студентов вернули в Москву.
– Новая душераздирающая повесть в письмах-х! – кричал на книжной ярмарке мой знакомый одноглазый продавец. – Юный Вертер кончает жизнь самоубийством из-за нещасной любви…
Всё было кончено. Фефы более не было, была только signorа Manservisi.
План, придуманный Баумгартеном, был успешно осуществлен. Ночью поручик с несколькими греческими головорезами и при моем участии пробрался к водопроводу и оставил Бейрут без воды в самую ужасную, как мне сказывали позже, засуху за несколько десятков лет. Через неделю или полторы появились первые признаки морального падения мавританскими защитниками крепости: вместо привычных скабрезных шуток со стен посыпались жуткие африканские проклятья.
Мы снова высадились на берег. К тому времени всё изменилось. К городским стенам вернулись друзы, собравшие свои оливки, вернулся и палестинский паша, разбивший под Алеппо турецкую армию, шедшую на выручку Джеззар-паше. Наша флотилия ежедневно бомбардировала Бейрут, одно ядро удачно проломило городскую стену. Начались переговоры о сдаче, поелику штурмовать город и лить кровь никто не хотел. Джеззар-паша соглашался на капитуляцию только при условии, что ее примет палестинский паша, а не шейх Юсуф, поклявшийся, по магометанским обычаям, отрезать ему голову за смертельное оскорбление.
Наконец, в сентябре обо всем договорились. Джеззар-паша вышел из города с остатками своей армии, первым делом бросившейся к колодцам.
– Вы черногорские глупцы, – презрительно бросил он, остановившись на мгновение у нашего лагеря. – Вы были глупцами на Балканах, и остались глупцами здесь, в Сирии. Друзы – язычники, которые служат Иблису, у них нет чести, и однажды они предадут вас, как уже не раз предавали султана…
Один из наших схватился было за саблю, но другие удержали его.
– Бог с ним, пускай идет, – сказал Йован.
Друзы торжественно въехали в город через ворота и через пролом и, действительно, начали вытаскивать изо всех домов ковры и всякую рухлядь.
– Друзы забрали ковры, шейх Юсуф стал правителем города, палестинский паша получит свой выкуп, а что же достанется нам? – недовольно сказал кто-то.
– Вечная слава и память в веках, – засмеялся Баумгартен. – Смотрите, смотрите!
