А еще Арман слышал, что Астрид часто навещала гроб отца. Долго стояла перед хрустальным саркофагом на коленях и что-то шептала… и Арман убил бы первого, кто бы осмелился подслушать ее шепот… Первого, кто осмелился бы ее оскорбить или обидеть.
Он ненавидел ее, да, но Астрид была женой его отца. Женщиной под защитой Армана. И даже самому себе Арман не позволял ее ранить.
Гибкая, стройная и высокая, с распущенными, а не собранными по последней моде под сетку темными волосами, она была ярким цветком среди изящных и таких ненастоящих придворных архан. Двигалась мягко, бесшумно, будто плыла по воздуху, смотрела с несвойственными женщинам гордостью и уверенностью, и чуть пухловатые, как и у ее сына, губы ее частенько складывались в ироничную улыбку.
Астрид боялась служба, повиновалась ей беспрекословно. Астрид когда-то боготворил, чуть ли не на руках носил, отец. И Арман… когда-то… боготворил… в давнем, полном солнца детстве, где мачеха была его единственной опорой. Где в ее объятиях Арман выплакивал смерть отца. Где ей взахлеб рассказывал об успехах в школе и на тренировочном дворе, и видел в ее глазах столь сладостный огонек гордости.
Да, она гордилась им! Она наняла ему лучших, невыносимо строгих учителей. Она была рядом всякий раз, когда Арману казалось, что он не выдержит. Она была его звездой, к которой Арман так тянулся… и так боялся ее потерять.
И она же с такой легкостью все разрушила…
— Рад вас видеть, матушка, — поклонился Арман и сделал Нару знак выйти.
Арман осторожно провел Астрид к удобному креслу, в котором сидел так недавно, и сел напротив, радуясь преграде меж ними в виде невысокого, изящного столика с витыми ножками. Подав Астрид вазу с только собранными, еще мокрыми от росы, персиками, Арман спросил, стараясь убрать ледяные нотки из голоса:
— Чем обязан вашему приходу?
Астрид взяла один из персиков, повертела его в тонких пальцах, и ответила:
— Слышала я, что ты воспротивился воле повелителя… и захотел отказаться от должности старшого дозора.
Значит, вот зачем она пришла? Побоялась за свое тепленькое местечко в замке.
Сразу стало легче и понятнее. И в то же время кольнуло душу разочарование, впрочем, чего Арман ожидал? Любви? От мачехи… среди архан немногие любили даже своих детей, а уж пасынка…
— Я не думаю, что вас это должно беспокоить, матушка, — мягко ответил Арман. — Наш род достаточно богат и достаточно силен, чтобы не бояться гнева повелителя.
— Наш род, мой мальчик, — тихо поправила Астрид, — это я, твой брат, твоя сестра и ты. И никто из нас не боится гнева Деммида, тебе хорошо бы это уяснить, мой мальчик. Но все тебе ли не знать, что богатство и власть мы получили за верность нашему повелителю.
Арман вздрогнул. Мачеха права и неправа одновременно. Да, Арман всю жизни верно служил повелителю и его наследнику, но… никогда не прислуживал. И не был их рабом. Все, что он делал, он делал согласно своему выбору, согласно своему понятию о правильном, мог пожертвовать всем… но не братом.
— Эта верность слишком дорого нам стоила, — сквозь зубы ответил Арман, и сразу же пожалел о своих словах: Астрид побледнела вдруг, встала и подошла к окну, все так же перебирая в пальцах желтый шарик персика. И в полумраке покоев она показалась вдруг такой молодой, такой беспомощной…
— Ты не понимаешь, — сказала она. — Мне так хотелось, чтобы все было бы иначе, видит богиня, так бы хотелось! Но и у тебя, и у меня, и у Рэми… на самом деле никогда не было выбора. Мой сын… родился наследником Виссавии, ее благословенным и любимым сыном. И с самого его рождения отец видел в Рэми наследника… хотя у меня и было двое старших братьев.
Было? Как же! И Арман не преминул чуть язвительно напомнить:
— У вас все еще есть старший брат.
И в глазах Астрид сразу же поселилась та самая печаль, которая частенько омрачала взгляд ее сына. Эрра. Но если печаль Эрра Армана сразу разоружала, но Астрид…
— Эл… Элизар… — тихо прошептала она. — Несчастное, запутавшееся дитя…
Он уж эти женщины… почему они всегда и во всех видят детей! Почему они всех и всегда жалеют! В особенности эти виссавийки! Лия, наверное, тоже пожалела бы… Эрр… брат тоже мог бы пожалеть, если бы перестал обижаться на свою богиню.
Виссавия, великая и мудрая, почему-то остановила Рэми и не дала ему убить Алкадия. Их врага. Врага, который теперь чуть было Рэми и не уничтожил! Арман вздохнул и, откинувшись на спинку стула, сказал:
— Он старше меня и давно мужчина. Мужчина, который достоин не уважения, а жалости… не совсем мужчина.
Персик выпал из пальцев Астрид, покатился по белоснежному ковру, и Арман нагнулся, чтобы поймать золотистый шарик, когда она тихо сказала… совсем не то сказала, что Арман ожидал услышать:
