Арман уже не слушал. Он поднял фонарь, чтобы лучше рассмотреть пленника, которого не совсем ласково поднимали с травы маги. Избитый и едва живой, на первый взгляд — совсем неопасный. В синих глазах туман, черты лица плывут, будто боятся пытливого взгляда, и уже совсем не похожи на черты лица хариба Мираниса. Да и аура его, та, что всех и обманула, меняется из мига в миг, пылая черными всполохами. Арман никогда такого не видел, и, дайте боги, не удивит — с таким сложно бороться. Такое легко впустить в свои покои, приняв за кого-то, кому доверяешь. И такого легко поставить на место… предположим, принца.
Слишком сильно они доверяют и магии, и татуировкам на запястьях. Думают, что их почти невозможно обмануть, а тут на тебе… обманывают уже слишком часто. И даже ауру, неповторимую ауру, теперь могут подделывать, да так незаметно, что все обманулись.
Арман отвел взгляд от пленника, и вздрогнул, когда к нему вдруг подошла мачеха:
— Я осмотрю твою рану.
— Не надо, пусть целители…
— Позволь мне, мой мальчик. Я тоже целительница. И могу тебе помочь.
И Арман позволил. Ненадолго. А потом надо привести себя в порядок и возвращаться к отряду. Слишком долго он сидел в своих покоях, слишком многое могло измениться… слишком многое придется теперь исправлять.
Эрр… Эрр… почему ты всех лишаешь разума?
— Разве ты не видишь, что Алдэкадм не хочет моему сыну зла? — вдруг спросила мачеха.
— Мне казалось, что и принц не хотел, — тихо ответил Арман. — А теперь я уже и не знаю, кому верить.
— Нам, — улыбнулась Астрид. — Нам верь. Своей семье. Мы тебя не обманем.
И Арман, вздохнув, обнял ее за талию и прижал к себе:
— Да, матушка. Вам еще верю.
