Протокол TCP/IP, насколько я помню, впервые начал применяться американцами совсем недавно — как раз в прошлом, тысяча девятьсот семьдесят шестом, году. Пока это была сугубо военная разработка, которая держалась в строжайшем секрете. Коммерческое использование начнется еще нескоро. На базе TCP/IP в восьмидесятых годах сформировался тот самый интернет, каким мы его знаем, а уже внутри него появился WWW — проект Тима Бернерса-Ли. И вот оказывается, что еще в семьдесят седьмом году у наших ученых была альтернатива, которая при нормальном развитии могла обогнать и перегнать Америку!
Фактически, уже в семидесятых в СССР был свой прототип интернета. И если бы в моей реальности Бусленко не погиб в том пожаре, то, возможно, именно ОГАС, а не ARPANET, стал бы первым шагом к глобальной сети. В этом случае компания Билла Гейтса могла бы остаться локальным игроком, чьи продукты никогда не стали бы стандартом для всего мира.
Тем временем Григоренко произносил очередной тост:
— Давайте, товарищи кибернетики, выпьем за связи в самом широком смысле!
Послышался звон бокалов. Ушлый кандидат наук сообщил:
— Я смотрю, что-то у нас с закуской совсем плохо! Сейчас я сбегаю в буфет, чтобы освежить стол.
Послышались торопливые шаги, звук закрывшейся двери.
Оператор переключил прослушку на микрофоны в коридоре — мы услышали, как Григоренко закрыл снаружи дверь номера на ключ. Потом шаги, бряцанье металла, вскрик, что-то упало на пол. И тут же громко и отчетливо прозвучал незнакомый голос:
— Возьмите в руки то, что вы сейчас попытались выбросить. Это ваша вещь?
— Нет-нет! — в голосе Григоренко слышалась паника. — Я просто поднял посмотреть. Она тут лежала, а я думал отнести на пост администратора, вдруг кто-то потерял.
— К стене, руки за голову!
— Что вы себе позволяете? Это произвол!
Мы с Удиловым отложили наушники, поднялись и вышли в коридор.
Один товарищ в штатском прижимал к стене субтильного парня лет тридцати. Второй обыскивал его, уверенными движениями освобождая карманы от содержимого.
— Проведите задержанного в кабинет для предварительного разговора, — распорядился Удилов.
«Кабинет для предварительного разговора», как деликатно выразился генерал-майор, находился за следующей от комнаты спецмероприятий дверью. Он мог быть обыкновенным гостиничным номером, если бы в нем наличествовало окно и мебель. Но и здесь тоже вход был через тамбур, глухие стены и мощная звукоизоляция. В самом кабинете находился только стол и несколько стульев. На столе графин с водой и стакан. А еще стопка бумаги и авторучка. И, пожалуй, все.
— Ну что, Петр Семенович, побеседуем? — вкрадчиво начал Удилов, когда Григоренко усадили на стул напротив него, а двое в штатском вышли. Я уселся чуть в сторонке, наблюдая за разговором.
— Объясните мне, что это за предмет? — Вадим Николаевич положил перед Григоренко муляж пирофорного стержня.
— Я не знаю, что это такое, лежало на полу, я думал отнести администратору, я же уже говорил, — пролепетал кандидат наук.
Но выражение лица постепенно менялось. На место растерянности приходили другие эмоции. Сведенные брови, морщина, прорезавшая лоб — было видно, что в его голове идет лихорадочная работа мысли. Он словно что-то забыл и теперь пытался вспомнить, но никак не мог. И я, конечно же, «заглянул» в его мысли.
Картина, которую я увидел, оказалась достаточно знакомой. Я чувствовал два параллельных мыслительных потока. Нет, не такие, как у геймера-шизофреника, в голове которого спорили разные личности. А скорее в духе очередного «запрограммированного». То есть на первом плане имелся поток достаточно здравых рассуждений вполне умного и адекватного человека. Но глубже, почти на подсознании, было спрятано кое-что иное. Григоренко сам это чувствовал, напрягался, но вспомнить не мог. Я потянулся туда — и сумел вытащить спрятанную «кодировку». Что-то в духе предыдущих, уже известных мне, случаев. Повторяющиеся фразы об активации устройства, а потом о самоубийстве. Причем они словно бы пульсировали — то выходя наружу, то снова скрываясь в глубине сознания. Вероятно, пару минут назад кодировка сработала, а сейчас снова ослабла — все-таки программировать мозги ученых-скептиков куда труднее, чем простых доверчивых обывателей.
Я не успел додумать мысль, как в сознании задержанного произошел очередной «скачок».
Одним коротким движением Григоренко метнулся к футляру. Я не ожидал от него такой прыти — все-таки не физкультурник, а человек науки. Схватив муляж, он повернул крышку и с силой бросил устройство на пол.
Удилов не просто остался спокойным, но даже улыбнулся. Он предусмотрел этот шаг заранее и сам спровоцировал преступника, выложив муляж на стол перед ним.
— Топорно работаете, — сказал он, глядя на неудавшегося террориста. А тот снова был явно не в себе — тупо смотрел перед собой пустыми глазами.
— Бесполезно, — ответил я вместо кандидата наук. — Говорить с ним сейчас нет смысла.
