Леонид Ильич расхохотался — громко, во весь голос.
— Сегодня я был водителем у тебя, — заметил Леонид Ильич, все так же смеясь, — смотри, народная молва — она такая. Напророчат, Володя, что делать будешь?
— Поплюю три раза через левое плечо, чтобы не сглазить, — тоже отшутился я.
— Рад, что вы в хорошем расположении духа, Леонид Ильич! — к нам приблизился первый секретарь Московского горкома Виктор Гришин.
Тут же подошли остальные встречающие: председатель Мосгорисполкома Промыслов, первый секретарь Московского обкома Месяц, комендант Кремля Крапивин и чуть в стороне за ними начальник девятки Сторожев.
Увидев меня, Сторожев удивился. «А этот что делает рядом с Леонидом Ильичом? Я ведь уже пообещал людям, что его не будет рядом с Генсеком и вообще в девятке. Опять оправдываться придется…», — подумал он.
«Вот, один есть», — подумал я. Если он «обещал людям», что меня не будет рядом с Генсеком, то не исключено, что Сторожев мог иметь отношение и к многочисленным покушениям на мою персону. Я пенял на Гвишиани, а на самом деле… Но в любом случае, спешить не следует. Сторожев может быть организатором, но не заказчиком. Ведь он кому-то обещал и перед кем-то собирается теперь оправдываться. Перед кем же?
Сторожев попытался приятно улыбнуться, но у него это плохо получилось. Губы стянулись в кривую тонкую нитку, глаза оставались колючими и злыми.
— Ты как здесь? — задал он вопрос, преградив мне путь.
— Вашими молитвами, — ответил я с нескрываемой иронией. — А теперь прошу простить, служба.
И, чуть ли не задев начальника девятки плечом, двинулся следом за группой сопровождающих и Леонидом Ильичом в комнату президиума. Народу там было много, все спешили поздороваться с Генсеком. Приветствия затянулись минут на пятнадцать.
— Товарищи, давайте уже будем начинать. Народ нас заждался, — сказал Леонид Ильич и первым двинулся к выходу на сцену.
Мне в президиум хода не было, это не заседание Политбюро, где я мог присутствовать свободно. Потому я прошел в ложу для журналистов, самую близкую к сцене.
Торжественное заседание открыл новый секретарь по идеологии Михаил Васильевич Зимянин, «ученик» Суслова, теперь занявший место своего учителя. Было видно, что он волновался, но говорил неплохо. Его речь была недолгой, уложился в пять минут. После приветствий собравшихся он объявил:
— … слово предоставляется Генеральному секретарю ЦК КПСС, Председателю Президиума Верховного Совета СССР Леониду Ильичу Брежневу!
Леонид Ильич очень быстро взошел на трибуну, почти взбежал, что было встречено с удивлением и восторгом. Делегаты встали и аплодировали стоя.
Я тоже стоял в ложе для прессы, прислонившись к колонне. Передо мной сидели человек десять корреспондентов разных изданий. В основном молодые. Три солидных человека постарше — главные редакторы газет — расположились особняком. Достав блокноты, они уже что-то быстро строчили в них. Мысли в журналистских головах мелькали самые разные. Кто-то относился к происходящему как к неприятной повинности, кто-то как к возможности отовариться дефицитом в торговых точках Кремлевского Дворца Съездов, а кто-то был действительно поглощен процессом, увидев для себя возможность карьерного роста. Двое молодых ребят тихо переговаривались между собой, обсуждая Леонида Ильича:
— Надо же, бодро как говорит, — восхищался один. — А ведь совсем недавно говорили, что сдает вождь, что больной весь, живет только на таблетках.
— А может это его двойник выступает, ха-ха, — предположил второй, глупо рассмеявшись.
Собеседнику хватило ума не поддерживать такой юмор. Я же отметил для себя, что надо готовиться к новой волне слухов и сплетен в связи с необычной для окружающих бодростью Генсека. Наверняка этот журналист не одинок — будут и другие болтать, что настоящий Брежнев умер, а его роль исполняет двойник. Парень, конечно, пошутил, но это не нормально, что журналисты настолько расслабились, что позволяют себе такие разговоры. Давно пора перетрясти епархию Бобкова, и мне будет очень интересно узнать, чем конкретно занимаются наши пропагандисты.
Леонид Ильич закончил отчетный доклад, ни разу не споткнувшись за полтора часа. Что-то читал с листа, что-то говорил сам, эмоционально и ярко.
