— Сегодня назначена встреча в Заречье. — продолжал Вадим Николаевич. — Леонид Ильич попросил Громыко-старшего явиться для разговора. Нам тоже рекомендовано присутствовать. Как, впрочем, и Циневу с Цвигуном. Так что, — Удилов посмотрел на часы, — пора выдвигаться.
В Завидово мы приехали раньше всех. Брежнев уже ждал нас в своем кабинете, рядом с ним находился Рябенко.
Леонид Ильич пригласил нас к столу. Причем на те места, которые обычно занимали члены Политбюро. Он отодвинул от себя бумаги, налил в стакан воды, выпил, и только потом произнес:
— Я ознакомился с материалами. Распечатку разговора уже сделали, тоже прочел. Ну что тут сказать… Это просто ни в какие ворота не лезет! Ни в какие рамки не укладывается! Я, наивный, думал, что товарищи действительно одобряют мои решения и руководство страной. Но если имеются такие претензии, что даже готовы устраивать покушения, почему бы просто не поднять вопрос об избрании другого генерального секретаря? Но чтоб без интриг и заговоров, честно и открыто. Тем более, я сам давно прошусь на пенсию. Еще перед двадцать пятым съездом просился…. Но в наше-то время и додуматься до покушения⁈ Ведь существуют процедуры, которые позволяют менять генсека законным способом. Никиту вполне демократично сняли, пленум провели. Большинство проголосовало «За». И не посадили его, не было расследования, просто человек ушел на пенсию. Дачу ему оставили, он там сельским хозяйством занимался, говорят, очень даже преуспевал. Ну да ладно, не о нем речь. В общем, ситуация неприятная, с какой стороны не посмотри.
— Леонид Ильич, ну как они вас снимут? Нет даже таких, кто рискнул бы предложить подобную инициативу, — Рабенко покачал головой в ответ на слова Леонида Ильича. — Это ведь нужно создать группу, поговорить с членами ЦК. Вы же помните антипартийную группу, когда пытались снять Хрущева? Молотов, Каганович, Маленков и примкнувший к ним Шепилов? У них-то авторитет был в партии ого-го какой. А здесь кто? — генерал взял со стола лист бумаги, пробежался глазами по списку фамилий. — Пустышки. Все они никто и звать их никак. Да и вас обвинить ведь не в чем, чтобы какие-то претензии предъявлять.
— Ну да, за Никитой столько грехов было, куда мне с моей охотой…
— Разве охота — это что-то порочащее образ генсека? По существу ведь предъявить нечего!
— Спасибо, Саша. Я и правда не знаю, в чем еще упрекать меня, кроме того, что люблю из ружьишка пострелять…
Воспользовавшись паузой в их диалоге, Удилов спросил:
— Громыко еще не знает, чем вызвано задержание его сына?
— Пока нет, — ответил Рябенко. — Сообщили только ту причину, которую вы указали при аресте.
Удилов не успел ничего сказать, как дверь открылась и в кабинет заглянул секретарь:
— Цвигун с Циневым пришли. Впускать?
— Мы с Тамарой ходим парой, санитары мы с Тамарой, — пробормотал Леонид Ильич и со вздохом сказал:
— Пусть заходят. И еще, Громыко подъедет, так его сразу проводи ко мне, без лишних церемоний.
Вошли Цвигун и Цинев, только они успели присесть, как в кабинет буквально ворвался Громыко-старший.
— Леонид Ильич! Ну разве можно так поступать⁈
Куда пропал его тихий, ровный голос, благодаря которому этот дипломат добился больших успехов в международной политике? Сейчас голос Андрея Андреевича срывался почти на визг:
— Почему из-за какой-то бюрократической глупости с непродлением пропуска арестовывают видных ученых, общественных деятелей и работников аппарата ЦК⁈ Почему их тогда пропустили на территорию комплекса Завидово? Если в Завидово идут следственные действия, то их должны были предупредить!
Громыко глубоко вздохнул и, выдержав многозначительную паузу, сказал более ровным голосом:
— Ну вы понимаете, что я имею в виду. Инцидент с Бобковым…
— Андрей Андреевич, дело совсем не в этом, — Брежнев вздохнул и указал на место по другую сторону стола от нас с Удиловым и Рябенко. Там уже сидели Цвигун и Цинев, но между ними оставалось пустое кресло, в которое как раз и опустился Громыко.
— Дело в том, о чем они вели очень нехорошие разговоры на территории гостевого комплекса Завидово. Вот распечатка, познакомьтесь. Мы подождем. А когда прочтете, мы выслушаем ваше мнение, — спокойно, будто и не был недавно до глубины души возмущен ситуацией, произнес Леонид Ильич. И тут же подумал: «Выслушаем… Но смотри, Андрей, как бы и ты тоже себе на тюремный срок не наговорил».
Громыко читал и краска медленно сползала с его лица. К концу документа на него было жалко смотреть. Андрей Андреевич сейчас ничем не напоминал человека, которому матерые политики капиталистических стран дали прозвище «Мистер Нет». Потрясенный случившимся, он как-то сразу сдулся. Обычно поджатые в тонкую нитку губы оплыли и теперь слегка дрожали. Как, впрочем, и руки, в которых он держал распечатку разговора. В один миг Андрей Андреевич будто постарел, сгорбился, опустил голову, не смея поднять взгляд на присутствующих.
«Эх, Толик, Толик…. Правильно люди говорят: что хером сделано, того оглоблей не выбьешь», — подумал он о сыне и, наконец подняв взгляд, посмотрел Брежневу прямо в глаза.
