Он стал приглядываться к тем, что постарше. Он смотрел на женщин возраста Наташи в метро, в магазинах, в театре. Все равно это было не то. Те оказались еще хуже молоденьких – грубые, безразличные, усталые, озабоченные. Однажды он случайно попал на модную выставку в салоне. Выставлялись антикварные вещи. Евгений смотрел не на вещи, на женщин. Их лица не были ни грубыми, ни усталыми. Но Женю поразило, что у них был такой вид, будто их только что купили или, наоборот, выставили на продажу. Это были холеные, красивые лица. Лица, полные достоинства. Но это выглядело еще хуже, чем в метро. Он ушел с выставки, слонялся по старым московским улицам и вспоминал Наташино лицо, когда она что-нибудь писала, или разговаривала с больными, или смеялась с сотрудниками. Такого заинтересованного, нежного, одухотворенного лица не было ни у кого в мире. Но больше всего он любил наблюдать за ней, когда она работала в библиотеке. Она не умела «скачивать», не гуляла по Интернету. Наташа до сих пор ходила в библиотеку. Однажды она призналась ему, что еще в молодости, когда испытывала недостижимую любовь к одному человеку, она лечилась от нее в библиотеке.
– И вам помогло? – спросил ее Женя.
– А как же! И вам советую, – засмеялась она.
Он мог бы сделать ей любую ксерокопию, отпечатать любой материал, но она не хотела. Любила сама работать в зале.
– Я видела на двери читального зала библиотеки в Оксфорде табличку – «Книги из зала выносить запрещено», – как-то рассказала Наталья Васильевна аспирантам. – И все, кто там работает, даже нобелевские лауреаты, даже особы королевской крови, все сидят в общем читальном зале. Так что я тоже посижу.
В Жениных глазах это, безусловно, приблизило ее к особам королевской крови. Он тогда садился неподалеку, так, чтобы Наташа не заметила, и украдкой за ней наблюдал. Она могла читать какую-нибудь статью и улыбаться. Или бережно, с любовью поглаживать страницы. Терпеливо и аккуратно на протяжении многих лет она составляла библиографию. Эти карточки и сейчас были перед ним, сложенные по разделам в специально сделанных ящиках.
В тот день, который Евгений помнил и называл так длинно, из библиотеки они пошли вместе. Наталья сама пригласила его проводить ее, у нее была тяжелая сумка. Он рассказывал ей всякую чепуху, она хохотала – у нее было прекрасное настроение, в журнальной статье она нашла то, что искала. И вдруг она сама взяла его под руку и пошла, стараясь попасть с ним в ногу своими мелкими шагами. (Мелкие шаги – это тоже было следствие работы над собой. В юности Наташа скакала, как лошадь.) А потом они вошли в парк. Был сентябрь, но еще светло и тепло. Мягкое солнце бабьего лета освещало стволы деревьев, а под ногами расстилался золотистый ковер. Женя попросил разрешения сфотографировать Наталью Васильевну. Она встала под дерево и зачем-то раскрыла зонтик. Зонтик был в цвет осени – желто-оранжевый с синей каймой. Ее лицо будто покрылось золотой пудрой. Он собрал ей букет кленовых листьев, и фотография получилась хоть в «Elle». Женя потом сделал их две. Одну, большую, подарил ей на память, и Наталья даже сказала, что поместит ее в рамку и поставит на свой стол в кабинете. А другую он сделал совсем маленькую и всегда носил с собой в записной книжке. Большую фотографию он, кстати, позже никогда у нее не видел, а спросить, где она, стеснялся.
Женя помнил, как они медленно брели по дорожкам, потом остановились. По стволу сосны к Наташе спустились две худенькие серые белки. Несмотря на осень, они, видимо, были голодны. Наташа достала из сумки яблоко и спросила:
– Есть у вас нож?
Ножа не оказалось, и тогда она стала откусывать от яблока маленькие кусочки и давать белкам. Белки брали кусочки передними лапами. А Женя даже и не знал, что белки, оказывается, яблоки едят.
– Совсем как люди, – заметила Наташа. – Вот сейчас наедятся – и бежать.
И тут он серьезно и торжественно сказал сакраментальную фразу:
– Наталья Васильевна, я вас люблю.
Он говорил ей это уже раз в четвертый. А может, и в пятый. Удивительно, что на этот раз она не смутилась, не засмеялась. Просто сказала:
– Ну и хорошо, Женя!
Она опять взяла его под руку и повела через парк к своему дому. И он шел как чурбан, не в силах ни остановиться, ни сказать что-нибудь, ни даже просто посмотреть на нее. И с каждым ее шагом он знал, что, несмотря ни на какие слова, скоро эта прогулка закончится, Наталья Васильевна уйдет от него и будет принадлежать другому мужчине.
К чему и говорить, что с любой из девчонок он вел бы себя не так.
